Майтрея спрашивает не «кто сотворён», а с каким нравом — откуда у каждого рода свой склад. Ответ выходит одним из самых неожиданных мест книги.
Творец трижды остаётся недоволен. Сперва само собой, до всякого решения, выходит творение тьмы — недвижные: деревья, травы, горы, у которых нет света ни снаружи, ни внутри. Потом — «поперечный поток», звери, у которых, в отличие от дерева, уже есть самость: они «в незнании мнят себя знающими», и свет у них внутри есть, но они закрыты друг от друга. Потом — «восходящий поток», боги, которые не закрыты ни снаружи, ни внутри и состоят из довольства; и когда это удалось, «была у Брахмы радость».
И всё же годным признано не это. Годным назван нисходящий поток — люди, в которых все три качества сразу, оттого они «обильны страданием» и «делают снова и снова». Богам хорошо — и потому им некуда идти; человек назван садхака, «тот, кто может дойти». Страдание здесь не наказание, а цена подвижности.
Дальше идут девять творений списком, и восьмым стоит творение милости — названное и ясным, и косным разом: милость приходит и светом, и бедой. Стоит она после человека: раньше её некому было принять.
Затем — рождение четырёх родов, и рождаются они из тел, которые творец надевает и сбрасывает: асуры из бедра, боги из уст, предки — из мысли о себе как об отце, люди — из страсти. А брошенные тела не пропадают: они становятся ночью, днём, сумерками и рассветом. Оттого асуры сильны ночью, боги днём, предки в сумерки, люди на рассвете: каждый силён в веществе, из которого сделан.
Потом у Брахмы родится голод, от голода — гнев, и голодные твари бросаются на него. Одни кричат «оберегите его!» — от ракш они ракшасы; другие «съедим!» — от джакш они якши. Разряд определился не природой, а словом, сказанным в одну минуту.
Веды выходят из четырёх лиц на все стороны света — ни одна не первее другой, и все они сказаны, а не написаны. В списке домашних животных, между козой и овцой, стоит человек.
А кончается глава законом, ради которого всё написано: какие дела кто усвоил в прежнем творении, те же и усваивает опять. Никто ролей не распределял; каждый вернулся к своему занятию. И договорено до конца: человеку нравится то, к чему он приучен, — а значит, менять надо не вкус, а занятие.
Здесь пурана делает то, что делает всегда в важных местах: выводит имя из поступка.
Голод породил гнев — порядок верный и всякому знакомый. Голодные существа кинулись на того, кто их создал. И тут они разделились надвое одной фразой: одни закричали «оберегите его!» — ракш, «беречь», отсюда ракшасы; другие «съедим!» — джакш, «есть», отсюда якши.
Что важно: разряд существ определился не природой, а словом, сказанным в одну минуту. Оба рода вышли одинаково голодными и уродливыми; разошлись они на том, что сказали.
И ещё стоит заметить: имя ракшасов, которые в преданиях слывут пожирателями, происходит от «охранять». Так вышло, что первые слова у них были добрые. Пурана оставляет это как есть, без объяснений.