«Иные пастушки, оказавшиеся внутри дома, не получившие выхода, созерцали Кришну, соединённые помышлением о нём, с закрытыми глазами, — у которых нестерпимым жаром разлуки с любимым стряхнуто неблагое и упокоением объятия Ачьюты, обретённого в созерцании, истощено благое. С ним же, высшей Самостью, сошедшиеся — пусть и с мыслью о возлюбленном, — они оставили тело, состоящее из гун, тотчас, с истощёнными путами». [Царь сказал:] «Кришну они знали как высшего возлюбленного, но не как Брахман, о молчальник; как же [случилось] прекращение потока гун у них, чей разум в гунах?» [Шука сказал:] «Сказано тебе прежде это — как Чайдья достиг совершенства, ненавидя Хришикешу; что уж говорить о любящих Адхокшаджу. Ради высшего блага людей — явление Владыки, о царь, неубывающего, неизмеримого, бескачественного, [но] чья самость — [все] качества. Вожделение, гнев, страх, привязанность, единство и дружество постоянно обращающие к Хари — они ведь приходят к состоянию, полному им. И не должно тебе так изумляться Владыке нерождённому, владыке владык йоги, Кришне, — ибо им освобождается вот это [всё]».