«Окружённый ими, с которых стряхнута скорбь, Владыка Ачьюта воссиял превыше [прежнего], милый, — как Пуруша со [своими] силами. Взяв их с собою, вездесущий вступил на берег Калинди — [на берег], где ветер благоухает распустившимся кундой и мандарой и [где] пчёлы, благой, где потоками лучей осеннего месяца сокрушена ночная тьма, с мягким песком, нанесённым волнами-руками Кришны [-реки]. Они, у которых радостью лицезрения его стряхнута боль сердца, достигли предела желаний — как шрути; своими накидками, помеченными кункумом с груди, они устроили сиденье для родича своей самости. Воссев там, тот Владыка, господь, чьё сиденье воображается в сердце владык йоги, сиял, оказавшись в собрании пастушек, почитаемый, нося тело — единственное вместилище красоты трёх миров. Почтив его, возжигателя бестелесного [Камы], со смехом, игривыми взглядами, движением бровей, прикосновением к стопам и рукам, положенным на колени, — восславив, слегка разгневанные, заговорили».