कामोदारोदनाज्जातैः पुष्पैस्तैर्दुःखसम्भवैः । लिङ्गमर्चयसे दुष्ट प्रभाते नित्यमेव च
यादृशेनापि भावेन पुष्पैश्च यादृशैस्त्वया । अर्चितो देवदेवेशस्तादृशं फलमाप्नुहि
दिव्यपूजां विनाश्यैवं शोकपुष्पैः प्रपूजसि । असौ दोषस्तवैवाद्य समुत्पन्नः सुदारुणः
तस्माद्दण्डं प्रदास्यामि भुङ्क्ष्व स्वकर्मजं फलम् । तस्या वाक्यं समाकर्ण्य कालकृष्टो बभाष ताम्
रे रे दुष्ट दुराचार मम कर्मप्रदूषक । हन्मि त्वामिह खड्गेन अनेनापि न संशयः
इत्युक्त्वा ब्राह्मणं तं स निशितं खड्गमाददे । हन्तुकामः स दुष्टात्मा अभ्यधावत दानवः
kāmodārodanājjātaiḥ puṣpaistairduḥkhasambhavaiḥ | liṅgamarcayase duṣṭa prabhāte nityameva ca
yādṛśenāpi bhāvena puṣpaiśca yādṛśaistvayā | arcito devadeveśastādṛśaṃ phalamāpnuhi
divyapūjāṃ vināśyaivaṃ śokapuṣpaiḥ prapūjasi | asau doṣastavaivādya samutpannaḥ sudāruṇaḥ
tasmāddaṇḍaṃ pradāsyāmi bhuṅkṣva svakarmajaṃ phalam | tasyā vākyaṃ samākarṇya kālakṛṣṭo babhāṣa tām
re re duṣṭa durācāra mama karmapradūṣaka | hanmi tvāmiha khaḍgena anenāpi na saṃśayaḥ
ityuktvā brāhmaṇaṃ taṃ sa niśitaṃ khaḍgamādade | hantukāmaḥ sa duṣṭātmā abhyadhāvata dānavaḥ
«Цветами, рождёнными от плача Камоды, возникшими из горя, чтишь ты лингу, о злодей, всякий день на рассвете. С каким бы чувством и какими цветами ни был почтён тобою Владыка богов богов — таковой плод и получи. Разрушив так дивное почитание, чтишь ты цветами скорби; жестокий порок твой ныне же возник. Потому наложу я кару: вкушай плод, рождённый твоим деянием». Услышав её слово, влекомый Временем, сказал он ей: «Эй, эй, злодей, дурного нрава, осквернитель моего обряда! Убью я тебя здесь этим самым мечом, нет сомнения». Сказав так тому брахману, взял он отточенный меч и, желая убить, ринулся, злодушный данава.
90c683508f32 · प्रकाशित 3 सित॰ 2026, 4:13:38 am UTC
उपलब्ध भाषाएँRUश्लोक बदलें इन कुंजियों से
Приговор произнесён без гнева и почти без обвинения: «с каким чувством и какими цветами почтил — таковой плод и получи». Никакой кары сверх содеянного; кара и есть содеянное, дозревшее до плода. И тут же, словно нарочно, данава подтверждает приговор собственным поведением. Тот, кто минуту назад признался, что не имеет ни веры, ни созерцания, вдруг вспыхивает от обиды за «свой обряд» — и обзывает злодеем и осквернителем того, чью пуджу сам же и снёс. Так устроено самооправдание: чем меньше в человеке настоящего, тем свирепее он защищает видимость. И меч он поднимает на брахмана — то есть делает последнее, чего делать нельзя, к тому же перед лингой, которую сам же и чтил.