Глава начинается тем, чего Райвата не застал: город разрушили, пока он ждал совета. А затем идёт солнечный род — и в нём случаи, где сословие не приклеено к рождению: род, рождённый от кшатрия, числится брахманским, ибо сыновей бездетному родил брахман.
Родоначальник династии появляется на свет из чихания Ману. Его внук Викукши, устав и проголодавшись на охоте, съедает одного зайца из мяса, предназначенного предкам, — и получает прозвище Шашада, «зайцеед», и изгнание; но живёт дольше прозвища и правит землёю по дхарме.
Его сын Пуранджая ставит богам дерзкое условие: пусть владыка трёх миров повезёт меня на себе. Индра соглашается одним словом «ладно», и прозвище остаётся не по победе, а по позе: Какутстха, «стоявший на загривке».
Дальше — Кувалаяшва, убивший асура Дхундху: победитель получает имя по убитому, а следующей строкой сказана цена — войско из двадцати одной тысячи сыновей сгорело от одного дыхания, уцелело трое. И Юванашва, который из жажды и из вежливости — не стал будить спящих — выпил освящённую воду, предназначенную его жене, сам понёс дитя и умер, когда оно вышло. Кормить младенца некому; Индра говорит: «меня будет сосать этот» — оттуда и имя Мандхатри.
Вторая половина главы — повесть о Саубхари, и начинается она с рыбы. Подвижник двенадцать лет стоит в воде, а рядом старый сом живёт посреди своего потомства, «крайне довольный». Всё падение уместилось в одну мысль: «ах, счастлив этот» — и человек, простоявший двенадцать лет в реке, не выдержал вида семейной возни.
Он идёт свататься к Мандхатри, у которого пятьдесят дочерей. Царь, оглядев тело, разбитое старостью, ищет уловки: пусть решают сами девицы. Саубхари разгадывает его вслух — и на пороге девичьего покоя делает себя прекраснее гандхарвов. Царевны ссорятся из-за него наперебой, «словно слонихи — вожака стада»: просил одну, выбрали все.
Отец приходит проверить и в каждом из пятидесяти дворцов слышит одно и то же: «муж не выходит из моего дома, и сёстры от того несчастны». У Саубхари рождается сто пятьдесят сыновей — и всё, чего он хотел, сбывается с избытком.
Прозрение приходит не от беды, а от полного счастья. Перечень его надежд самый обычный — пойдут ли ножками, женятся ли, увижу ли внуков, — и на этом он себя ловит: «при исполненных и исполненных чаяниях рождаются новые». Беда не в том, что желаемое не сбылось, а в том, что оно сбывается. И начало всего он находит там, где не искал бы никто: «моё сосредоточение погибло вместе с общением с рыбой».
Уходит он в лес вместе со всеми жёнами — оставлено обзаведение, а не люди, — становится нищенствующим и обретает высшее состояние. А читателю обещана ровно та награда, которой он сам добивался всю жизнь: свобода от «моё».
Шесть колен уложены в три строки, и ни об одном не сказано ничего.
Это обычное дыхание родословной: после большого рассказа она сжимается почти до имён, чтобы дойти до следующего.
Последнее имя здесь — Юванашва, и на нём перечень остановится. С него начнётся история, которую в этой главе помнят все.
Подмечено это и в самом порядке: несколько поколений просто «от такого-то такой-то», а затем целые страницы об одном человеке.
Так родословная и отбирает: пропускает тех, с кем ничего не случилось. О жизни в ней говорит не длина имени, а то, задержался ли на нём рассказчик.