śrī-brāhmaṇa uvāca
परिग्रहो हि दुःखाय यद् यत् प्रियतमं नृणाम्
अनन्तं सुखम् आप्नोति तद् विद्वान् यस् त्व् अकिञ्चनः
सामिषं कुररं जघ्नुर् बलिनो ऽन्ये निरामिषाः
तदामिषं परित्यज्य स सुखं समविन्दत
न मे मानापमानौ स्तो न चिन्ता गेह-पुत्रिणाम्
आत्म-क्रीड आत्म-रतिर् विचरामीह बाल-वत्
द्वाव् एव चिन्तया मुक्तौ परमानन्द आप्लुतौ
यो विमुग्धो जडो बालो यो गुणेभ्यः परं गतः
क्वचित् कुमारी त्व् आत्मानं वृणानान् गृहम् आगतान्
स्वयं तान् अर्हयाम् आस क्वापि यातेषु बन्धुषु
तेषाम् अभ्यवहारार्थं शालीन् रहसि पार्थिव
अवघ्नन्त्याः प्रकोष्ठ-स्थाश् चक्रुः शङ्खाः स्वनं महत्
सा तज् जुगुप्सितं मत्वा महती वृईडिता ततः
बभञ्जैकैकशः शङ्खान् द्वौ द्वौ पाण्योर् अशेषयत्
उभयोर् अप्य् अभूद् घोषो ह्य् अवघ्नन्त्याः स्व-शङ्खयोः
तत्राप्य् एकं निरभिदद् एकस्मान् नाभवद् ध्वनिः
parigraho hi duḥkhāya yad yat priyatamaṃ nṛṇām
anantaṃ sukham āpnoti tad vidvān yas tv akiñcanaḥ
sāmiṣaṃ kuraraṃ jaghnur balino 'nye nirāmiṣāḥ
tadāmiṣaṃ parityajya sa sukhaṃ samavindata
na me mānāpamānau sto na cintā geha-putriṇām
ātma-krīḍa ātma-ratir vicarāmīha bāla-vat
dvāv eva cintayā muktau paramānanda āplutau
yo vimugdho jaḍo bālo yo guṇebhyaḥ paraṃ gataḥ
kvacit kumārī tv ātmānaṃ vṛṇānān gṛham āgatān
svayaṃ tān arhayām āsa kvāpi yāteṣu bandhuṣu
teṣām abhyavahārārthaṃ śālīn rahasi pārthiva
avaghnantyāḥ prakoṣṭha-sthāś cakruḥ śaṅkhāḥ svanaṃ mahat
sā taj jugupsitaṃ matvā mahatī vṛīḍitā tataḥ
babhañjaikaikaśaḥ śaṅkhān dvau dvau pāṇyor aśeṣayat
ubhayor apy abhūd ghoṣo hy avaghnantyāḥ sva-śaṅkhayoḥ
tatrāpy ekaṃ nirabhidad ekasmān nābhavad dhvaniḥ
«Накопленное ведёт к страданию — что бы ни было людям всего дороже; а бесконечное счастье обретает тот, кто, зная это, ничего не имеет. Скопу, державшую мясо, били другие, сильные и без мяса; и тогда, бросив то мясо, она обрела счастье. Нет у меня ни чести, ни бесчестья, нет заботы тех, у кого дом и сыновья; играя сам с собою и в себе находя радость, странствую я здесь по-детски. Лишь двое свободны от заботы и погружены в высшее блаженство: кто одурманен, туп и мал, — и кто ушёл за пределы гун. Однажды дева сама почтила тех, кто пришёл в дом её сватать, — родня куда-то ушла. Ради их угощения, о царь, она втайне обрушивала рис, и браслеты на запястьях у толкущей издали великий звук. Сочтя это позорным и весьма застыдившись, она разбила браслеты один за другим, оставив по два на руках. Но и от двух был шум, покуда она толкла; тогда она разбила ещё один — и от одного звука не стало».
124e10653517 · 发布于 2026年8月16日 05:00:00 UTC
可用语言RU用方向键翻颂
Париграхо хи духкхая — «накопленное ведёт к страданию». Правило поставлено не о богатстве вообще, а о самом дорогом: «ят ят прия-тамам» — что бы ни оказалось для человека дороже прочего, то и станет источником муки. Причина не в вещи и не в её цене. Страдание начинается там, где вещь названа своею — и потому счёт идёт не в имуществе, а в привязанности.
Са-амишам курарам джагхнух — «скопу с мясом били». Обстоятельство в стихе выделено дважды: сильные, что били её, названы «нирамишах», безмясными. Драки не было бы, если бы кусок не был в когтях именно у неё. И перемена описана без раскаяния и без подвига: она не улетела и не отбилась — она разжала когти, и травля прекратилась сама, потому что кончился повод.
Атма-крида атма-ратих — «играющий сам с собою, радующийся в себе». Ребёнок взят в наставники за то, чего у него нет: нет чести и бесчестья, потому что не с кем себя сравнивать, и нет заботы, потому что не за кого её нести. Оба слова тут построены с «атма» — источник игры и источник радости у него совпадают с ним самим. Ему не нужен второй, чтобы стало весело.
Двав эва чинтая муктау — «лишь двое свободны от заботы». Сопоставление намеренно неудобное: тупой младенец и ушедший за пределы гун поставлены в одну строку, и оба названы погружёнными в блаженство. Общее у них — отсутствие расчёта, разное — его причина. Один ещё не научился сравнивать, другой уже перестал — и потому середина, где живут все остальные, оказывается единственным местом заботы.
Пракоштха-стхах шанкхах — «браслеты на запястьях». Всё дело в слове «рахаси», втайне: дева взялась угощать сватов сама, чтобы никто не узнал, что в доме нет прислуги, и предала её не оплошность, а украшение. Стыд её назван большим — «махати вридита». Выдал её не поступок, а звук, которого она не заказывала, и потому первое, что она сделала, — тронула не работу, а руку.
Двау двау паньох ашешаят — «оставив по два на руках». Опыт проведён в два приёма, и в этом вся его цена. Сперва она разбила лишние — шум стал тише, но не исчез: двоим есть обо что стучать. И только когда остался один, наступила тишина. Число «два» здесь важнее числа „много“: ссору можно свести к беседе, но и беседа звучит.