Способ убийства меняется на худший: теперь тайком, в еде. Мальчик не проверяет пищу и не отказывается есть — он её освящает, произнося над ней имя, как поступил бы над любым обедом. И сказано точно: яд был обессилен именованием, а не желудком.
Затем приходят жрецы, и уговаривают доводом, который для них самый естественный: зачем тебе кто-то ещё при таком отце? Довод не глуп, и ссылка их на закон верна — отец есть высший из наставников. Но одна фраза выдаёт всё их устройство мысли: «что тебе в Бесконечном?» — спрошено о пользе.
Ответ мальчика — образец того, как надо отвечать старшим. Он сперва соглашается со всем, с чем можно согласиться: род достохвален, отец превосходнейший, отец — наставник, «и в этом я не провинюсь». И оставляет одну точку, где не уступит, — и та не про отца: «слово это не имеет смысла». Потом умолкает, «связанный почтением», а потом смеётся и повторяет их фразу вслух: он расслышал, как она звучит со стороны.
Разбор его — счёт по пунктам. Целей у человека четыре, больше не бывает, и все четыре от него: закон получили Маричи и Дакша, достаток и желание — другие, освобождение — третьи; из одного корня и власть, и знание, и потомство, и дела. Он не отделяет высокого от низкого. А кончает почтением: «скажите сами, хорошо это или нехорошо; различение у нас невелико».
Просит он прощения не за слова, а за тон. Жрецы же в ответ раскрывают свою прежнюю доброту: «мы тебя спасли — с тем, что впредь ты так говорить не будешь». Оказывается, это была сделка.
И на угрозу заклятием он отвечает вопросом, бьющим в основание всякой угрозы: «кто и кем охраняется? кто и кем убивается?» — прибавляя, впрочем, что делать доброе всё равно надо: последствия не в твоих руках, а дело — в твоих.
Трезубец критьи, коснувшись его сердца, разбивается и раскалывается на сто частей: «где в сердце пребывает Хари, ломается и перун». А заклятие, не найдя кого убить, поворачивается на пославших.
И тут — лучшее место всей повести. Мальчик бросается на помощь тем, кто только что наслал на него смерть. Молитва его — три клятвы правдой, и последняя самая тяжёлая: он перечисляет поимённо все покушения — яд, огонь, слонов, змей, — ничего не забыв, и говорит: «к ним и к дружеской стороне я равен». Ровность поверяется не забвением обид, а памятью о них.
Они встают невредимыми и благословляют его — совершенно обыкновенно: долгой жизни, детей, внуков, богатства. Так желают всякому мальчику в любом доме.
Они встают невредимыми — и первое, что делают, благословляют его.
Благословение это стоит прочесть внимательно, потому что оно совершенно обыкновенное: долгой жизни, силы, детей, внуков, богатства. Ничего духовного. Так желают всякому мальчику в любом доме.
И в этой обыкновенности вся его цена. Люди, только что желавшие ему смерти, желают ему теперь того же, чего пожелали бы собственному сыну.
Слово, которым описано их исцеление, тоже стоит заметить: они встали тронутые им. Не «услышанные», не «прощённые» — он их коснулся.
А последняя строка возвращает всё на землю: жрецы идут и докладывают царю, как было дело.
Они благословили мальчика — и тут же пошли отчитываться его отцу. Так устроена служба: даже пережитое чудо не отменяет обязанности доложить.