Солнечный род открывался безначальным; лунный объявляется через имена царей — Нахуша, Яяти, Картавирья Арджуна. Здесь будут не праведники, а сильные, и первое, что услышим, — не подвиг, а похищение чужой жены, и не кем-нибудь, а самим родоначальником.
Сома помазан на владычество над травами, брахманами и созвездиями, совершает раджасую — и в него входит опьянение. Причина названа прямо: не бес попутал, а власть сама сделала это с ним. Он похищает Тару, жену Брихаспати, и — что тяжелее — не отдаёт её и Брахме. Ссора двоих разрастается в мировую войну, где у каждого пришедшего свой давний счёт, а женщина, из-за которой всё началось, уже никого не занимает.
Войну прекращают, Тару возвращают — и муж не принимает её беременной: «не должно тебе носить в моём поле сына другого». Она подчиняется немедленно, и вся её верность в том, что она выбросила дитя по его слову. А брошенный в тростник младенец едва родившись затмил сияние богов: тот, кого не захотел ни один отец, оказался ярче всех, кто из-за него воевал.
Затем оба отца хотят его — из-за красоты; боги допрашивают мать, она молчит от стыда, и правды требует новорождённый. Отвечает она только тогда, когда Прародитель удерживает ребёнка и спрашивает один, назвав её «дитя». Мальчик получает имя Будха, «разумный».
Вторая половина главы — Пуруравас и Урваши. Встреча описана дважды, с её стороны и с его: она оставляет гордость и небесное счастье, он отдаёт сердце. Уговор её странен и понятен разом: двух ягнят она зовёт сыновьями, пища её — одно топлёное масло, и она не должна увидеть его нагим. Во всех трёх условиях одно: она согласна жить здесь, но не согласна стать здешней.
Шестьдесят один год счастья — и дважды сказано «возрастала день ото дня». Беда приходит оттого, что на небе без неё стало скучно; гандхарвы крадут ягнят, и сломало царя не похищение, а слово «негодный мужчина». Он хватает меч, оправдываясь: «темнота ведь», — а гандхарвы применяют не оружие, а свет. Секунда видимости губит шестьдесят один год.
Остаются годовые свидания и дети, зачатые в них. Гандхарвы дают ему сосуд с огнём вместо жены, и он в сердцах бросает его в лесу: «сосуд принесён, а не Урваши». Ночью, вернувшись, он находит на том месте ашваттху, проросшую в шами — то самое дерево, из которого добывают огонь трением. Меру палочки он отмеряет пальцами, читая гаятри: орудие обряда выходит размером с молитву.
Так из одного огня стали три, и обряд, которым доныне живёт домохозяин, начался с того, что человек потерял и снова добыл огонь, гоняясь за женой. Неразлучности он достиг — но не она вернулась к нему, а он ушёл в её мир.
Условия странные, и странность их — не случайность.
Первое понятно по-человечески: двух ягнят она зовёт сыновьями. Небесной деве, живущей в чужом мире, они и есть вся семья.
Второе звучит наоборот тому, чего ждёшь: не «я не покажусь тебе», а «ты не должен быть увиден мною нагим». Запрет наложен на то, что видит она.
Третье — про еду: только топлёное масло. Гхи — вещество жертвы; апсара, сойдя к людям, продолжает питаться тем, чем питаются боги на алтаре.
Во всех трёх условиях одно и то же: она согласна жить здесь, но не согласна стать здешней. И царь соглашается не думая — одним словом, как соглашаются на то, чего ещё не понимают.