स लब्ध्वा दुर्लभां भार्यां पद्मकिञ्जल्कसप्रभाम् ॥
व्रतं चक्रे विनाशाय जिह्मगानां धृतव्रतः ॥
स दृष्ट्वा जिह्मगान् सर्वांस् तीव्रकोपसमन्वितः ॥
अभिहन्ति यथासन्नं गृह्य प्रहरणं सदा ॥
स कदा चिद् वनं विप्रो रुरुर् अभ्यागमन् महत् ॥
शयानं तत्र चापश्यड् डुण्डुभं वयसान्वितम् ॥
तत उद्यम्य दण्डं स कालदण्डोपमं तदा ॥
अभ्यघ्नद् रुषितो विप्रस् तम् उवाचाथ डुण्डुभः ॥
नापराध्यामि ते किं चिद् अहम् अद्य तपोधन ॥
संरम्भात् तत् किमर्थं माम् अभिहंसि रुषान्वितः ॥
sa labdhvā durlabhāṃ bhāryāṃ padmakiñjalkasaprabhām ||
vrataṃ cakre vināśāya jihmagānāṃ dhṛtavrataḥ ||
sa dṛṣṭvā jihmagān sarvāṃs tīvrakopasamanvitaḥ ||
abhihanti yathāsannaṃ gṛhya praharaṇaṃ sadā ||
sa kadā cid vanaṃ vipro rurur abhyāgaman mahat ||
śayānaṃ tatra cāpaśyaḍ ḍuṇḍubhaṃ vayasānvitam ||
tata udyamya daṇḍaṃ sa kāladaṇḍopamaṃ tadā ||
abhyaghnad ruṣito vipras tam uvācātha ḍuṇḍubhaḥ ||
nāparādhyāmi te kiṃ cid aham adya tapodhana ||
saṃrambhāt tat kimarthaṃ mām abhihaṃsi ruṣānvitaḥ ||
«Обретя [вновь] труднодостижимую жену, сиянием подобную тычинкам лотоса, он, твёрдый в обетах, дал обет на истребление [всех] змеев. И, видя змеев, охваченный лютым гневом, он всякий раз убивал ближайшего [из них], схватив [какое-нибудь] оружие. Однажды тот брахман Руру пришёл в большой лес и увидел там лежащего старого ужа (ḍuṇḍubha — неядовитую змею). Тогда, занеся посох, подобный жезлу смерти (кала-данде), брахман в ярости ударил его. И уж сказал ему: „Я ничем не провинился пред тобою ныне, о богатый подвигом; за что же ты в запальчивости, охваченный яростью, бьёшь меня?“».
b3dd506c1efb · published Jun 16, 2026, 5:00:00 AM UTC
Page between verses with
Здесь обнажается изъян, проникший даже в благородное сердце: гнев, обращённый без разбора. Потеряв возлюбленную из-за змея, Руру дал обет мстить всему змеиному роду — но месть, не различающая виновного и невинного, сама становится адхармой. Он заносит жезл над безвредным ужом, который не причинил ему зла, — и тот справедливо вопрошает: «За что ты бьёшь меня?» Это тот же вопрос, что звучал в начале Ади-парвы из уст безвинного пса Сарамы. Так писание вновь и вновь возвращает к уроку ахимсы: нельзя карать невинного, и неразборчивый гнев, даже рождённый из горя, есть грех. Кала-данда (жезл смерти) в руке Руру — образ того, что разгневанный человек присваивает себе роль рока, чего смертному не дано. Преданный должен быть свободен от злобы ко всем существам (адвешта сарва-бхутанам, Гита) — ибо во всяком существе пребывает Господь. Протест безвинного ужа станет для Руру началом вразумления, как раскроет дальнейшее, — и неразборчивая месть уступит место состраданию и мудрости.