Определение дано в двух словах: добрые — это те, у кого истощились изъяны, и уклад назван по ним — «поведение добрых». Правило выведено из жизни, а не жизнь подогнана под правило. Первое дело дня — не обряд, а размышление; и тут же оговорка, спасающая всё от начётничества: оставить даже ту дхарму, что ведёт к несчастью и осуждается людьми.
Дальше идут правила, мелочные на вид, а на деле — раннее описание общественной чистоты: не в поле, где растёт хлеб, не в загоне, где стоит скот, не у брода, где берут воду, не на дороге. Земля при омовении служит мылом, и требования к ней как в санитарном уставе; к воде — четыре признака, проверяемых глазом за секунду.
Между обрядом и работой поставлено добывание достатка: все жертвы установлены на нём, потому и старание о достатке названо частью благочестия. А омовение расписано по убыванию — река, пруд, ключ, колодец, ведро воды: правило строгое, а следом всегда сказано, что делать, когда строгого не выходит.
Самое широкое место главы — утренняя молитва при возлиянии воды. Она составлена так, чтобы никого не забыть: боги и асуры, ракшасы и пишачи в одном перечне; тем, кто в адах и муках; «и те, кто был роднёю в ином рождении»; и наконец — «где бы ни пребывающим, измученным голодом и жаждой». Довольно того, что кому-то плохо.
То же и при подаче пищи: молитва идёт от богов к муравьям, червям и мотылькам, а затем к тем, у кого нет ни матери, ни отца, ни родни, ни способа добыть пищу, ни самой пищи. Основание снимает всякую снисходительность: все существа, и эта пища, и я — Вишну, ибо иного нет.
Гость определён так, чтобы исключить приятную подмену: чей род и имя неведомы, не житель того же села, неимущий, не связанный родством — тот, от кого ничего не получишь обратно. Расспрашивать его запрещено: считать его с мыслью о том, из кого вышел мир. И отвернуть гостя на закате — вина восьмикратная, потому что идти ему уже некуда.
Кормят прежде себя замужних, страждущих, беременных, старых и детей — список составлен по немощи, а не по достоинству. О еде сказано трёхчастно: чистота, порядок и состояние едящего («радостный, не гневаясь»); порядок вкусов и густоты назван прямо как правило здоровья, а после еды читается не благодарность, а просьба о пищеварении — и кончается всё домашним жестом: огладить живот рукою.
Про день же сказано мягко и коротко: досуг с добрыми книгами. Два неподвижных срока по краям — утренняя и вечерняя сандхья — и свобода посредине.
А в последней части, среди правил о ложе и о сроках, стоит то, что перевешивает всё: «нежелающая» названа среди запретов как само собой разумеющееся, требование «желающий и любящий» обращено и к мужчине, — и заключительная строка разрешает идти к жене и не в срок, если она желает.
Запрет поставлен раньше поступка: не идти даже умом. Не «не делай», а «не думай»; и с оговоркой — «что уж говорить о слове».
Лестница построена наоборот привычной: обычно перечисляют дело, слово, мысль; здесь начинают с мысли как с самого раннего.
Выражение «у них нет даже связи костей» сказано резко и загадочно. Костями держится тело; у таких людей, стало быть, не держится ничего — ни родства, ни собственного состава.
Последствия названы для обоих миров, и здешнее поставлено вперёд: умаляется в жизни. Не только в аду, но и в годах.
А последняя строка неожиданна и снимает всю суровость главы: к своей жене можно идти и не в срок — если она желает.
Стало быть, все длинные правила о днях и созвездиях уступают одному: её согласию. Оно названо последним, но перевешивает всё сказанное перед ним.