Viṣṇu Purāṇa

Вопрос поворачивает всю книгу: вторая амша отвечала где, третья начинается с вопроса когда. Манвантара значит «промежуток Ману» — срок, в который правит один Ману и при нём свои боги, свой Индра и свои семь мудрецов; это единица истории, а не эпоха по настроению.

Счёт устроен так, что становится не по себе: шесть Ману прошли, седьмой длится сейчас. Мы не в начале и не в конце, а в середине списка. И меняются от промежутка к промежутку разом: Ману, Индра, сонмы богов, семеро риши, царские сыновья. Значит, Индра — должность, а не лицо, а «боги» в этом счёте не вечные, а срочные. Про Индру Шиби так и сказано: отмеченный сотнею жертв — место занимают по счёту сделанного.

Среди сухого перечня открывается настоящее: четверо из шести прошедших Ману — из одного рода. Царь-риши Прияврата умилостивил Вишну подвигом и обрёл владык манвантар, рождённых в своём роду: просил не победы и не царства, а чтобы правителями будущих веков стали его потомки — и плод этой просьбы достался не ему.

Наш собственный век назван последним, и все его имена знакомы: адитьи, васу, рудры; Индра-Пурандара; семеро риши — Васиштха, Кашьяпа, Атри, Джамадагни, Гаутама, Вишвамитра, Бхарадваджа, родоначальники брахманских родов, по которым и поныне зовут готры. Выходит, что всё известное нам принадлежит одному промежутку из четырнадцати. А от девяти сыновей Ману — Икшваку и прочих — пойдут царские роды, которым посвящена вся четвёртая амша.

Затем сказано главное: в каждой манвантаре он рождается заново — и рождается не царём и не мудрецом, а божеством: Яджня, Аджита, Сатья, Хари, Самбхута, Вайкунтха. Приходит он не один, а с целым сонмом, и сонм зовётся его именем.

Седьмое рождение — наше, и единственное рассказанное делом: Вамана тремя шагами покорил миры и отдал троемирие Индре, «с вынутым шипом». Покоривший не оставил себе ничего.

А кончается глава толкованием имени: Вишну — от корня «виш», «входить», потому что всё пронизано его силою; имя означает не власть, а присутствие внутри. И последняя строка собирает всё: все боги, все Ману, все семь риши, все Индры — его проявления.

Глава начинается с домашней истории: жена не вынесла жара мужа. Санджня, дочь Вишвакармана, приставила вместо себя Тень — точное своё подобие — и ушла подвизаться; подмены не замечали годами. Открылось всё через гнев: Тень прокляла Яму, чужого ей ребёнка, — мать не проклянёт своего. Подделку выдало не различие, а то, чего в ней не хватило. А муж, увидев, что жена бежала от него самого, не стал принуждать её, но согласился умалить свой жар.

Сточенное не выбросили: излишек света упал на землю и пошёл в дело — из него сделаны диск Вишну, трезубец Шивы, копьё Сканды, паланкин Куберы и оружие прочих богов. Чрезмерное в одном месте стало годным в другом; а восьмая доля не сточена — есть предел, ниже которого светило перестало бы быть светилом.

Дальше идут семь грядущих манвантар, и описаны они точно так же, как прошедшие: будущее здесь не пророчество, а продолжение той же ведомости. Восьмым Ману будет Саварни, сын Тени; среди семерых риши — Рама-с-топором, Крипа, сын Дроны и «мой сын Вьяса», как говорит Парашара. А Индрою будет Бали — тот самый, у кого Вамана отобрал троемирие: побеждённый не наказан, а отложен, и место вернёт ему тот же, кто снял.

Перечни читаются по именам. Боги зовутся по делам («летающие», «ходящие куда пожелают»), риши — по достоинствам, и в двенадцатой манвантаре шесть их имён идут от одного корня тапас, а в тринадцатой четыре из шести — отрицательные: без обольщения, без дрожи, без порыва, без убыли.

Затем сказано, зачем вся эта череда. В конце каждого четырёхюжия веды приходят в расстройство, и семеро риши сходят с неба поставить их на место; в каждую Криту рождается Ману установителем предания. Ману, риши, боги, цари и сам Индра названы одним словом — должностные. Мир устроен как хозяйство с работниками: ветшает — чинят, кончился срок — сменяют.

Четырнадцать манвантар составляют кальпу, а ночь той же длины, что и день. Спит он, поглотив троемирие и пребывая в своей майе: мир не уничтожен, он внутри спящего.

Кончается глава самым ценным: четыре юги — четыре разных дела. В Криту он даёт знание (Капила), в Трету правит (вседержец), в Двапару делит веду (Вьяса), в конце Кали ставит на путь (Калки). Сперва учат, потом правят, потом записывают по частям, потом чинят силой — и убыль эта не в нём, а в тех, к кому он приходит.

Причина разделения вед названа прямо и без пышности: у людей мало мощи, жара и силы. Веда была одна; разрезали её не потому, что так лучше, а потому, что целого больше никто не удерживает. Само слово вьяс значит «разнять на части»: Вьяса — не сочинитель и не толкователь, а тот, кто разбирает на доли. И дело это названо благом: раз целое не по силам, дай по части, но дай.

Двадцать восемь раз веду делили в одном только нашем промежутке. Список открывается Самосущим; шестым Вьясой была Смерть, седьмым — Индра. Должность эта такая же, как Индра и Ману, только с самой частой сменой: люди слабеют быстрее, чем сменяются века.

А потом список внезапно перестаёт быть списком: «наш отец Шакти… после него — я». Рассказчик пураны сам оказывается двадцать шестым Вьясой; три поколения подряд — Шакти, Парашара, Кришна-двайпаяна. В том же ряду стоит Вальмики. И следующим, в грядущую Двапару, будет Ашваттхаман, сын Дроны: проклятый жить до конца века доживёт до дела.

Затем идёт гимн, и начинается он с самого малого — с одного слога: древо вед с тысячами ветвей свёрнуто обратно в «Ом». Дано и толкование имени: брахман — от «великое» и от «возращение», то есть величие деятельное, а не размер.

Среди имён гимна есть неожиданное — обитель обольщения мира: одно и то же названо и тем, чем обманываются, и тем, к чему приходят. Знающим санкхью оно опора, обуздавшим себя — цель. Имена собраны из разных школ и положены рядом, а разрешается всё последней строкой: это образ Васудевы.

Кончается глава узлом: нераздельный дробится раздробленными умами, а веду он и дробит, и дробится сам — разделяемое и разделяющий одно. Он установитель ветвей и он же все ветви: садовник и дерево.

Сперва названа мера: изначальная веда — сто тысяч, а обряд, ради которого она есть, вдесятеро больше. Книга оказывается десятой долей работы. И сказано, что все двадцать восемь Вьяс делили одинаково, — оттого достаточно рассказать об одном.

Довод о том, кто такой Кришна-двайпаяна, взят неожиданный: «кто иной на земле стал бы создателем „Махабхараты“?» Доказательством служит дело, а не происхождение, — и говорит это его собственный отец.

Побуждённый Брахмою, Вьяса приступил — и первое, что он делает, это берёт учеников, а не садится писать. Разделить веду значило раздать по людям: Пайла держит Риг, Вайшампаяна Яджус, Джаймини Саман, Суманту Атхарван; часть существует, пока есть тот, кто её помнит. А пятым взят сута Ромахаршана — для итихас и пуран: предание о богах и царях отдали не брахману, а сказителю.

Само разделение сделано не по содержанию, а по работе. В жертве четверо жрецов: адхварью делает руками, хотар зовёт, удгатар поёт, брахман надзирает, — и под каждого отобран свой род речи. Значит, четыре веды суть четыре голоса одного обряда, а не четыре книги на разные темы: разрезано было исполнение, а не знание. И образ дан точный: одно дерево, разъятое на четыре, стало рощей.

Дальше показано, как роща растёт. Порядок везде один: получил — разделил — раздал. Пайла делит надвое, Башкала свою половину на четыре, Шакалья свою на пять; никто не хранит целое. Передача идёт двумя дорогами — к ученикам и к сыну, — и обе названы наравне.

Ветвление доходит до третьего колена, а среди собраний появляется то, что собранием гимнов не является: нирукта, толкование слов. Когда речь стала непонятной, к ней потребовался словарь — и составление словаря поставлено в один ряд с самими собраниями. Держатели же Ригведы зовутся бахвричами, «многоричными»: имя школы дано по объёму памяти.

Всё начинается с уговора, нарочито несоразмерного: кто не придёт на собрание, тому вина убийства брахмана. Вайшампаяна, разделивший Яджурведу на двадцать семь ветвей, преступил его один; а вслед за тем, тронув ногою, умертвил ребёнка — сына своей сестры. Сказано мельком, без объяснений.

Он велит всем ученикам отбывать за него обет и прибавляет: «не обсуждать». Яджнявалкья отвечает дерзко: «зачем эти измученные, малосильные брахманы? я один исполню». В словах его две вещи разом — готовность взять всё на себя и пренебрежение к собратьям; за вторую его и выгоняют. «Это сказано мною из преданности», — говорит он, и это правда: обидное было сказано ради учителя, а вышло против него.

Затем — образ, которого не забыть: выученное возвращают, изрыгнув, и выходит оно обагрённым кровью. Знание оказывается вещественным; отдать его назад можно, но не безболезненно. Выгнанный уходит по своей воле.

Изрыгнутое не пропало: другие ученики подобрали его, обернувшись куропатками, — оттого школа зовётся тайттирии («титтири» и есть куропатка), а отбывшие епитимью — чарака-адхварью, от «чарана», исполнения обета. Две почтенные ветви веды носят имена, напоминающие о ссоре, и переименовывать их никто не стал.

Оставшийся без единой строки кланяется солнцу и просит. В гимне солнце названо прежде всего вратами освобождения, а дальше — по работе: наполняет месяц лучами, кормит богов и предков, творит стужу, воды, зной и дожди. Есть там и обиходное: пока солнце не взошло, ни человек не годен к доброму делу, ни вода не очищает — работа начинается не по желанию, а по разрешению.

Солнце является в облике коня и говорит коротко: «избери желаемое». Просьба сформулирована с достоинством — дай мне то, чего нет у наставника; и данное зовётся аятаяма, «несвежевшее», никем ещё не употреблённое. Так Белая Яджурведа стала отдельной от Чёрной, а изгнанный без единой строки основал школу в пятнадцать ветвей.

Самаведа разрослась быстрее прочих — тысяча разделений уже у правнука Джаймини. Причина в её устройстве: саман есть напев, и те же слова, спетые иначе, суть уже другой саман; делится не содержание, а исполнение. Впервые появляется и разделение по сторонам света: певцы северные и восточные — предание оказывается не одним ровным учением, а школами, разошедшимися по земле.

Атхарваведу делят надвое, и так несколько раз подряд; школ немного, и они помнятся поимённо — Пиппалада и Шаунака. При ней перечислены пять кальп — уставов, а не собраний гимнов: у четвёртой веды сильна прикладная часть, она про то, как править и как поправлять.

Затем назван состав пураны: сказания, вставные истории, песни и уставные разъяснения. Это книга смешанного склада, и сделана таковою нарочно. Отдана она снова суте Ромахаршане, а не брахману, и коренное собрание названо по нему — Ромахаршаникой: веду хранят под именами школ, а предание — под именем сказителя.

Перечислены восемнадцать пуран и тут же назван признак, по которому книга ею считается: творение, вторичное творение, родословия, манвантары и деяния родов. Пурана есть жанр с определённым составом, вроде летописи, — и порядок нашей книги устроен ровно по этим пяти.

Книга называет и своё место: Вайшнава, сразу вслед за Падмой. Отличается пурана от пураны не предметом, а тем, кого в предмете видят: здесь во всех разделах рассказывается Вишну.

В списке восемнадцати наук пурана стоит наравне с ведами, мимамсой и логикой, а рядом — врачевание, военное дело, музыка и наука о выгоде: ни одно знание не выброшено как «мирское».

А в самом конце, после сотен имён и ветвей, поставлено главное: шрути вечна, а всё это — лишь её видоизменения; и во всех манвантарах разделения одинаковы. Каждый делил по-своему, а вышло у всех одно.

Вопрос подготовлен образом, от которого делается тесно: нет и восьмой доли пальца, где не было бы живых, связанных путами дел. Все идут одной дорогой — конец жизни, власть Ямы, муки, новое рождение. И спрошено о выходе, а не о снисхождении: чем человек вовсе не становится подвластен Яме.

Ответ идёт через длинную цепь: Парашара слышал от Бхишмы, Бхишма — от калингского брахмана, тот — от мудреца, помнящего рождения, а тот подслушал разговор Ямы со слугою. В основании лежит не поучение, а подслушанное.

Яма говорит слуге на самое ухо: «Обходи предавшихся Мадхусудане: я владыка иных людей, а не вишнуевых. Я приставлен и не самовластен; Вишну властвует даже надо мною.» Владыка смерти оказывается таким же должностным, как Ману и Индра, и не притворяется благодетелем: приставлен «на благо и неблаго миру». Довод дан золотом: браслет, венец и серьга разные, а золото одно. А в конце — «обходи его, как огонь, политый маслом»: не запрет, а опасность.

Слуга спрашивает дельно: как его узнать? И первая примета неожиданна — не отступает от дхармы своей варны. Затем: равен умом к себе, другу и противнику; и втайне увидев золото, считает чужое соломою — там, где никто никогда не узнает.

Доводы взяты из природы: в лунных лучах не бывает жара от огня, а саженец сала одною красотою сказывает, какой сок в земле под ним — о том, что внутри человека, судят по тому, каким он стал. И третий: разве бывает тьма при солнце?

Обратная сторона перечня написана так же обстоятельно, и важнее всего в ней не грабитель, а тот, кто с лукавым умом тянется за корыстью к другу, жене, отцу и матери: «человек-скот» — тот, кому самые близкие стали источником выгоды.

А кончается всё простейшим: тех, кто взывает «Васудева, Вишну, будь прибежищем!», оставь как можно дальше. Названы они апапа, «безгрешные».

Последнее признание Ямы полное: ни у тебя, ни у меня нет хода даже при взгляде на него — диском сломлены наши мощь и сила. Перечислено всё вооружение смерти — слуги, жезл, петля, сам Яма, муки — и всё названо бессильным над тем, чья душа всегда опирается на Кешаву. Свидетельство о бессилии смерти дано самою смертью.

Сагара спрашивает Аурву, как почитается Вишну и какой плод от того бывает. О плоде сказано в трёх строках и почти небрежно: что пожелаешь, то и получишь — великое ли, малое; в одном ряду перечислены земные желания, небо и высшее угасание. Мера просимого зависит от просящего.

А ответ на главное неожиданный: путь один — держаться уклада своей варны и своего ашрама, иного нет. Почитание есть то, что и так положено делать. Довод под этим стоит сильный и выстроен тремя ступенями: жертвуя, он чтит его; шепча молитву, шепчет его; убивая других, губит его — ибо Хари стал всеми существами. Нельзя сделать ничего мимо; можно лишь сделать в его пользу или во вред.

Перечень того, чем доволен Кешава, стоит прочесть подряд — и увидеть, чего в нём нет: ни одного обряда. Всё о том, как человек обходится с людьми, и большая часть — отрицательная: не говорит хулы, не лжёт, не пугает, не помышляет о чужой жене и чужом добре, не бьёт и не убивает. Выше прочих стоит одно: желать блага всем существам так же, как себе и сыну; таким Хари доволен «всегда и с лёгкостью».

В брахманских обязанностях перечень делится надвое — своё и то, чем кормится (жреческая служба и обучение названы работой за плату, без всякого унижения). А посреди списка стоит строка, перевешивающая его: дружество со всеми существами есть высшее богатство брахмана. Слово взято хозяйственное, дхана, «имущество»: у других скот и золото, у него — то, что он никому не враг.

О царе сказано так, что снимает всякое беспокойство: уже одним хранением земли он исполнил должное, ибо ему принадлежат доли от всех жертв в его земле. Вся мера его службы — наказание злых и охрана добрых: два дела, и оба состоят в том, чтобы другие могли делать своё.

О шудре сказано короче всего, но важнее того, что нельзя, — что можно: и шудра даёт дар, жертвует варёными жертвами и совершает все обряды предкам. Служение велено без лукавства, а в обязанности ему поставлена охрана брахманов: тот, кто по чину ниже всех, назван их защитником.

В конце названы двенадцать достоинств, общих для всех варн и всех ашрамов, и среди них редкие: анаяса — «ненадсадность», не делать через силу; мангала — благое обхождение; приятная речь; и три отрицательных подряд — нежадность, нескупость, независтливость. А про дхарму бедствия сказано с оговоркой, закрывающей лазейку: оставить, как только сможешь, и не творить смешения дел.

Ученичество описано не через предметы, а через положение тела: стоит наставник — стой, идёт — иди, сидит — садись ниже. Это не унижение, а способ учиться. Дела названы самые чёрные — изо дня в день носить дрова и воду; учение и хозяйство не разделены. И в воду входить следом за наставником, даже когда никто не смотрит. А кончается всё выходом: усвоил, получил дозволение, исполнил долг перед наставником — ученичество имеет срок.

Долг домохозяина расписан по шести адресам: предки, боги, гости, мудрецы, потомство, существа — и седьмым, сверх всего, весь мир сердечностью. Ни один из адресатов не есть он сам: домохозяин описан целиком через тех, кому он должен.

Затем сказано то, ради чего глава и написана: все, кто питается подаянием, — странники и ученики — утверждаются здесь же; потому домохозяйство и есть высшее. Отрёкшийся от мира ест то, что вырастил не отрёкшийся. И назван он не только опорою, но и лоном: всякий странник вышел из чьего-то дома.

Про обманутого гостя сказано с точностью счётной книги: он отдаёт хозяину своё дурное дело и уносит его заслугу, — и обмен совершается сам собою, без чьего-либо суда. Причём ущерб считается по ожиданию гостя, а не по намерению хозяина; и накормить мало — можно накормить так, что лучше бы не кормил.

Уход в лес обставлен двумя оговорками, и обе человечны: когда возраст склонился и должное исполнено; и «поручив жену сыновьям — или вместе с нею». Отречение не требует бросить того, с кем прожита жизнь. А среди суровости — коренья, шкура, земля вместо ложа — дважды повторено: гостеприимный всем, чествующий приходящих. Ушедший из дома не перестал быть хозяином.

Странник ограничен сроком стоянки — ночь в деревне, пять ночей в городе, — и причина названа: чтобы не родилось ни приязни, ни неприязни. За подаянием приходить, когда угли погасли и люди уже поели: брать то, что осталось после всех, и так, чтобы никого не потревожить.

А в конце — два образа. Дав безопасность всем существам, он сам перестаёт бояться: страх взаимен. И агнихотра перенесена внутрь — уста становятся жертвенным огнём, так что, пока человек ест, он жертвует. Кончается всё покоем: утихший, словно пламя без топлива.

Обряды делятся на три рода: постоянный, приуроченный и желанный. Первые два обязательны, третий нет — и глава будет о первых двух, о том, что делается не потому, что хочется.

Первое дело в жизни человека совершает не он сам: обряд рождения совершает отец. И первый праздник в доме начинается с того, что кормят предков — здесь они зовутся Нандимукхами, «светлоликими»: те же предки, но призываемые не в скорби, а в радости, и комки для них мешают с простоквашей, ячменём и ягодами.

Правила об имени неожиданно подробны, и по большей части звуковые: не слишком длинное, не короткое, без тяжёлых слогов, легко произносимое, с плавными слогами. Имя будут звать вслух тысячи раз; неудобное переиначат. Даёт его сам отец, на десятый день — не сразу, а когда стало ясно, что ребёнок будет жить.

После учения перед человеком не одна дорога, а четыре — жениться, остаться в ученичестве, уйти в лес, стать странником, — и трижды сказано «по желанию», «по прежней решимости». Порядок ашрамов не лестница, по которой обязаны идти все; но ценится верность собственному решению: как решено прежде, так и делай.

Далее идёт длинный перечень того, какую невесту не берут. Читать его стоит, понимая, что это за перечень: большая часть примет не о красоте, а о здоровье, как его различали тогда, — речь о том, выживет ли женщина в родах и будут ли дети; часть примет гадательные, и основания их сегодня несостоятельны. Ни слова в списке нет о богатстве, приданом или знатности.

Затем — восемь видов брака, перечисленных сверху вниз: брахма, дайва, арша, праджапатья — четыре добрых; асура (покупка), гандхарва (по влечению), ракшаса (увозом) и пайшача, названный низшим прямо.

А последний стих даёт то, ради чего вся глава: жену называют садхарма-чарини — «идущей тою же дхармой», и домохозяйство велено нести вместе с нею. Глагол здесь тот же, что в слове «женитьба»: удваха, «поднятие ноши». Женился — значит поднял ношу, и поднял её не один.

Определение дано в двух словах: добрые — это те, у кого истощились изъяны, и уклад назван по ним — «поведение добрых». Правило выведено из жизни, а не жизнь подогнана под правило. Первое дело дня — не обряд, а размышление; и тут же оговорка, спасающая всё от начётничества: оставить даже ту дхарму, что ведёт к несчастью и осуждается людьми.

Дальше идут правила, мелочные на вид, а на деле — раннее описание общественной чистоты: не в поле, где растёт хлеб, не в загоне, где стоит скот, не у брода, где берут воду, не на дороге. Земля при омовении служит мылом, и требования к ней как в санитарном уставе; к воде — четыре признака, проверяемых глазом за секунду.

Между обрядом и работой поставлено добывание достатка: все жертвы установлены на нём, потому и старание о достатке названо частью благочестия. А омовение расписано по убыванию — река, пруд, ключ, колодец, ведро воды: правило строгое, а следом всегда сказано, что делать, когда строгого не выходит.

Самое широкое место главы — утренняя молитва при возлиянии воды. Она составлена так, чтобы никого не забыть: боги и асуры, ракшасы и пишачи в одном перечне; тем, кто в адах и муках; «и те, кто был роднёю в ином рождении»; и наконец — «где бы ни пребывающим, измученным голодом и жаждой». Довольно того, что кому-то плохо.

То же и при подаче пищи: молитва идёт от богов к муравьям, червям и мотылькам, а затем к тем, у кого нет ни матери, ни отца, ни родни, ни способа добыть пищу, ни самой пищи. Основание снимает всякую снисходительность: все существа, и эта пища, и я — Вишну, ибо иного нет.

Гость определён так, чтобы исключить приятную подмену: чей род и имя неведомы, не житель того же села, неимущий, не связанный родством — тот, от кого ничего не получишь обратно. Расспрашивать его запрещено: считать его с мыслью о том, из кого вышел мир. И отвернуть гостя на закате — вина восьмикратная, потому что идти ему уже некуда.

Кормят прежде себя замужних, страждущих, беременных, старых и детей — список составлен по немощи, а не по достоинству. О еде сказано трёхчастно: чистота, порядок и состояние едящего («радостный, не гневаясь»); порядок вкусов и густоты назван прямо как правило здоровья, а после еды читается не благодарность, а просьба о пищеварении — и кончается всё домашним жестом: огладить живот рукою.

Про день же сказано мягко и коротко: досуг с добрыми книгами. Два неподвижных срока по краям — утренняя и вечерняя сандхья — и свобода посредине.

А в последней части, среди правил о ложе и о сроках, стоит то, что перевешивает всё: «нежелающая» названа среди запретов как само собой разумеющееся, требование «желающий и любящий» обращено и к мужчине, — и заключительная строка разрешает идти к жене и не в срок, если она желает.

Правило о речи дано в четырёх строках и покрывает всё, что можно сделать словом: не говорить неприятного, не говорить приятного, но ложного, не поминать чужих изъянов — даже правдивых. Остаётся говорить приятное и правдивое либо молчать.

Перечень тех, с кем не заводят дружбы, устроен по одному признаку: все они втягивают. Расточитель — в трату, сплетник — в пересуды, лукавый — в обман. Опасны не пороки сами по себе, а то, что они заразны.

Дальше идёт самый подробный в книге перечень дурных манер — скрежет зубами, шмыганье носом, зевота с открытым ртом, громкий смех, обгрызание ногтей, — и все они из тех, что делаются не думая; правило и нужно затем, чтобы человек их за собою заметил. Рядом спокойно стоят правила безопасности: не лезь в стремнину впереди всех, не входи в горящий дом, не влезай на верхушку.

Стих о чрезмерности стоит запомнить целиком: не предаваться чрезмерно ни бодрствованию, ни сну, ни стоянию, ни сидению, ни ложу, ни упражнению. Запрещено не одно из пары, а перебор в любую сторону.

О раздоре сказано трезво: не ссорься ни с высшими, ни с низшими; спорить и жениться — с равными по нраву. И дальше: даже малый убыток должен быть снесён, а прибыток через вражду оставлен — вражда объявлена дороже денег в обе стороны.

Стих о женщинах составлен из четырёх отрицаний, уравновешивающих друг друга: не презирать, не вверяться, не ревновать, не ставить над делами. Отношение положено ровное — ни свысока, ни в подчинении.

Про доброго сказано так, что выше похвалы нет места: успокоить разгневанного, ободрить испуганного, никому не завидовать — и небо для него малый плод. А про того, кто безгрешен даже к грешному и говорит приятное грубому, чьё нутро растаяло в дружестве, сказано: освобождение стоит у него в руке. И заключено: их силою и держится земля.

А последние три стиха разрешают кажущееся противоречие: говорить правду, но не всякую; где правда — к горю другому, там молчание, а не ложь; приятное, но бесполезное не говорить вовсе; а когда польза и приятность расходятся — лучше полезное слово, хотя бы и крайне неприятное. Сто мелких правил кончаются тем, что у всех у них одно основание: польза живущим здесь и в ином мире.

Первое, что делает отец при рождении сына, — омывается прямо в одежде; то же самое делают и после погребения. Рождение и смерть требуют одинакового действия: и то и другое выводит из обычного состояния.

Перечень случаев, когда чтут «светлоликих» предков, весь радостный: свадьба дочери и сына, вход в новый дом, наречение имени, первая стрижка — и первый взгляд на лицо родившегося сына. Прежде чем радоваться самим, зовут умерших.

Слова, которыми подают воду на погребении, стоит перечитать: «это — такому-то, где бы он ни пребывал». Родные не знают, где он, и не делают вида, что знают; ни неба, ни ада, ни определённого места. А возвращаются с погребения вместе со скотом, когда покажутся звёзды, — горе вписано в обыкновенный вечер.

Возвращение к жизни расписано по ступеням: на четвёртый день собирание пепла и костей, после него можно касаться друг друга, потом садиться и ложиться. Названы и те, по ком нечистоты нет вовсе: умерший ребёнок, умерший на чужбине, отшельник и ушедшие из жизни по своей воле.

Каждая варна очищается прикосновением к своему: брахман к воде, кшатрий к оружию, вайшья к стрекалу, шудра к посоху — то есть орудием собственного труда.

Обряд по одному умершему зовётся экоддишта, «направленный на одного», и в нём нет призывания и назначения божеству: всё идёт прямо ему, потому что он ещё не стал предком. Год спустя совершается сапиндикарана, и весь её смысл в одном движении: воду из сосуда умершего вливают в три сосуда предков. Отдельное перестало быть отдельным.

Лестница тех, кто правомочен совершать обряды, построена так, что у неё не бывает последней ступени: сын, внук, правнук, родня по брату, по общей воде, по матери, — а когда пресеклись оба рода, обряды должны совершаться женщинами; дальше — соседи по общине; и последним — царь, из имущества умершего. Не похороненным по чину не остаётся никто.

А в конце сказано, что и у женщин поздние обряды совершаются ежегодно, в день смерти — тем же порядком, что и у мужчин; и что линия сыновей дочери названа правомочной наравне с линией сына.

Поминовение предков открывается перечнем того, кого оно на самом деле кормит, — и предки в нём не первые и не единственные: боги, риши, птицы, люди, скот, пресмыкающиеся, предки и «всё иное, что зовётся существами». Вывод сказан прямо: насыщает весь мир.

Обязательный срок один — новолуние каждого месяца; всё прочее «желанное», по своей воле. И поводы для него названы человеческие: пришло что-то годное для подношения, зашёл особенный брахман, случилось затмение, приснился дурной сон, поспел новый урожай. Вот когда человек вспоминает своих: когда испугался ночью и когда в доме появилось лишнее.

Затем идёт счёт по нарастающей — восемь лет, двенадцать, десять тысяч, целая юга, — и слово при этом взято домашнее: предки почивают, то есть спят сытыми. О редких совпадениях сказано честно: малозаслуженными они не обретаются. А боги названы «желающими насыщения предкам»: сын, поймавший верный день, делает то, чего в тот час не может бог.

Четыре дня года названы началами юг, и о них сказано главное: даже воду с сезамом, поданную тогда, засчитывают за тысячу лет шраддхи. Дело не в цене подношения, а в сроке и вере; и подчёркнуто, кто это говорит: «эту тайну говорят сами предки».

Пять условий поставлены разом, и первым — чистое сердце и чистое имущество: подношение из нечестно нажитого не годится, каким бы обильным ни было.

А дальше начинается песня самих предков, и в ней вся деликатность этой главы. Начинается она не с требования, а с надежды: «О, если бы родился в нашем роду счастливый и разумный человек, что без скупости поднесёт нам комки!» Прошено не о богатом потомке, а о таком, кто не жмётся. И идёт спуск по возможностям: самоцветы и земля — обед брахманам — сырое зерно — малая плата — зёрна сезама с кончиков пальцев — горсть воды с семью зёрнами — охапка травы корове.

Последняя ступень — главное место главы. У человека нет вовсе ничего, и ему сказано: уйти в лес, поднять обе руки и крикнуть во весь голос: «Нет у меня ни имущества, ни достатка, ни иного, годного для шраддхи. Я склонился перед своими предками: да насытятся они моею преданностью. Вот эти два плеча воздеты мною на пути ветра.» И заключено без оговорок: шраддха совершена.

Список зовущихся на шраддху начинается учёностью, а кончается совсем иным: тот, кто предан матери и отцу. На поминовение предков зовут того, кто сам почитает своих родителей. И половина приглашаемых — родня по женской линии: сын сестры, сын дочери, зять, тесть, дядя по матери.

Приглашают накануне и сразу говорят каждому, кем он будет: одни сядут за предков, другие за богов. С этой минуты связан и хозяин — гнев, сближение с женой и надсада запрещены обоим. Приготовление есть часть обряда, и начинается оно за сутки. Но подвижника, пришедшего в дом, кормят и без приглашения.

Две половины обряда различаются во всём, вплоть до направления движения: для богов обычным ходом, для предков обратным; богам вода с ячменём, предкам с сезамом; для богов чётное число, для предков нечётное; одних сажают лицом на восток, других на север.

В середину строгого чина врывается человек с дороги — путник, просящий есть, — и его велено накормить непременно: йогины бродят по земле в разных обликах, и узнать их нельзя. А следом предупреждение, ставящее всё на место: непочтённый гость губит плод обряда.

Правила застолья обращены к обеим сторонам: хозяину — подавать не гневаясь и не спеша, гостям — есть молча, с приветливыми лицами. И слова приглашения даны дословно: «кушайте сколько угодно» — с прибавкой не грубо.

А главная мысль сказана прямо: созерцать, что эти брахманы и есть твои предки. Четыре молитвы повторяют одно обращение и меняют лишь чем насыщать: телами брахманов, огнём, комком, преданностью. Оборона же от нечистых сил устроена не заклятием, а присутствием: «владыка Хари здесь, и потому они отойдут».

После трёх комков остаётся налипшее на пальцах, и его тоже не выбрасывают: им ублаготворяют «питающихся налипшим» — предков дальше третьего колена, чьих имён уже никто не помнит.

Обряд не кончается ни последним комком, ни последней монетой: хозяин провожает гостей до ворот, а затем садится есть вместе со слугами и роднёю. И последнее обещание сказано без меры: один йогин впереди тысячи брахманов переправляет всех — решает не число накормленных.

Глава начинается перечнем съестного и требует прямоты: в списке стоит мясо, и в том числе коровье. Это древний слой обряда, и прятать его незачем — позднее тот же обычай был отменён списками кали-варджья, «запрещённого в Кали-югу». Нынешний читатель встречает здесь не предписание себе, а запись прошлого.

Срок насыщения растёт с каждой строкой: одно кормит на месяц, другое на два, а плоть вардхринасы — навсегда. Счёт идёт не в количестве, а во времени: сколько предок будет сыт. И тут же всю эту бухгалтерию обрывает один стих: шраддха в Гае делает плодоносным само рождение совершившего.

Перечень зёрен начинается не с домашних злаков, а с лесных, растущих без пахоты: предкам сперва несут пищу отшельников. Среди запретов есть понятные и неожиданные: зерно, с которого не принесён первый сбор, нельзя — оно ещё не отдано богам; солить при готовке можно, а поставить солонку на стол нельзя. И закрывает список правило, отменяющее надобность в самих списках: чего в доме не назовут добрым словом — того и не подают.

Проверка воды сказана по-хозяйски: годна та, которой напьётся корова. Затем идёт длинный список тех, чей взгляд портит обряд, и в него попали больной и родильница — а это говорит о природе запрета больше, чем сам список: речь о чистоте обрядовой, о состоянии, а не о нравственном достоинстве. И вывод сделан не карающий, а простой: городи ограду.

Сердце главы — один стих в середине, ради которого написаны все перечни. Вопрос, встающий у каждого: как рис, положенный на землю здесь, попадает к умершему? Ответ прямой: поданное становится той пищей, какая нужна там, где он теперь, — а действует не вещество, а адрес: сказано «по имени и роду».

Кончается же глава тем, чего не ждёшь после стольких правил: предки поют. И поют не о еде, а о надежде — «ужели будет у нас в роду держащийся доброго пути…». Последний стих меняет счёт совсем: женитьба, отпущенный на волю бык, ашвамедха — ни одно из этих дел не кормит. Предков радует и просто хорошо прожитая жизнь потомка.

Вопрос задан из прошлой главы: среди тех, чей взгляд портит шраддху, стоял «нагой» — кто он? Ответ переворачивает слово: нагой не тот, кто без одежды. Одеждой названа веда, а раздетым — тот, кто её отбросил, и притом отбросил зная: «бросает от помрачения». А дальше, вместо определения, начинается рассказ о том, откуда такие люди взялись.

Боги, разбитые дайтьями во главе с Храдой, поют гимн — и он начинается с признания, что его не следовало бы начинать: «кто способен его восславить?» Мотив назван без прикрас: «чья сила сокрушена, ищущие благополучия». Их побили, и они пришли просить; нужда названа нуждою.

Сам гимн — череда поклонов, и третий из них останавливает читателя: поклон Ему же как существу дайтьев — надменному, непробуждённому, без терпения. Дальше так же названы ночные бродяги, змии, само время-пожиратель, а ровно посередине перечня стоит Дхарма: порядок здесь не над списком, а внутри него. Дойдя до человека, гимн не льстит — человек деятелен по страсти и есть причина дел. Славя, боги ни разу не говорят «Ты выше этого»; они говорят «Ты и это».

Под конец гимн поворачивает: есть и то, что этим перечнем не исчерпано — вне досягаемости определений, но тут же и в наших телах, и во всех вещах, ибо от Него ничего отдельного нет. И завершается всё именем: после безымянной брахма-сварупы боги простираются перед Васудевой.

Затем просьба, поданная вместе с признанием её неправоты: «и мы, и они — части тебя; это мы от неведения видим мир разделённым». И поразительная причина беспомощности: дайтьев нельзя одолеть не потому, что они сильнее, а потому что они праведны — держат дхарму, следуют веде, стоят в подвиге. Защищает даже врага не сила, а верность правилу.

Средство, о котором просили, оказывается не оружием: из тела Вишну выходит Майямоха, «морок обмана», и его пускают вперёд. Но тут же положен предел, меняющий весь смысл: «Мне подлежат убиению все, кто противится порядку, — боги, дайтьи и прочие». Хранитель охраняет порядок, а не тех, кто сегодня просит.

Глава показывает то, что редко встретишь в священной книге: портрет проповедника противной стороны, написанный узнаваемо. Майямоха приходит нагим, бритоголовым, с пучком павлиньих перьев — так выглядели дигамбары; звучит слово архат и излагается анеканта-вада, где всякое «да» тут же уравновешено «нет». Потом он же приходит в красном платье и говорит, что всё есть лишь сознавание, а мир без опоры, и кончает призывом «пробудитесь». Читателю нужно понимать, где он находится: это полемическая глава, писанная в пору живого спора школ.

И она приводит доводы противника целиком и в полную силу. Если убитое в жертве животное идёт на небо — почему бы не отправить туда отца? Если съеденное одним насыщает другого — зачем путнику брать еду в дорогу? А самое сильное сказано последним и это уже не насмешка, а правило рассуждения: «слова достоверных не падают с неба; принимать надо высказывание разумное».

Кончилось всё битвой, и сказано, чем: «панцирем им была добрая дхарма». Дайтьев не победили — им дали раздеться. Отсюда и ответ на вопрос прошлой главы: «нагие» — это сбросившие покров вед.

Затем слово «нагой» получает второе значение, гораздо более неудобное для своих: нагим назван бросивший дом и не ставший подвижником. Пятого ашрама нет — нельзя зависнуть между. И худшим названо не отступничество, а негостеприимство: «нет человека греховнее того, в чьём доме гости уходят непочтёнными».

Вторая половина главы — повесть о царе Шатадхану, который оступился на вежливости: заговорил с еретиком сразу после омовения, в постный день, — и родился псом. Жена его, вернувшись помнящей прежние рождения, отказывается выходить замуж, находит мужа-пса и кланяется ему, прежде чем сказать: «разве не помнишь?»

Дальше идёт лестница вниз — пёс, шакал, волк, коршун, ворон, — и каждый раз повторяется одно: одного узнавания мало. Он избавляется от тела, а не от того, что его сюда привело; смерть от стыда — не покаяние. Перелом наступает там, где кончаются слова и начинается вода: она омывает его при завершении ашвамедхи, и только тогда память становится избавлением.

В выводе стоят два выражения, стоящие понимания: «кошачий обет» — тот, кто держится тихо, чтобы вернее прыгнуть, и «повадка цапли» — кто стоит благочестиво над водой, высматривая рыбу. Это уже не о вере, а о притворном благочестии. Из главы стоит взять то, что в ней действительно есть: держи свой обет в день обета — и не верь виду, ни косматому, ни бритому.