भेरीशङ्खमृदङ्गाद्यांस् तन्त्रीशब्दांश् च पुष्कलान् ॥
निषेविष्यन्ति वै मन्दा मांसभक्षाः कथं नराः ॥
अचिन्तितम् अनुद्दिष्टम् असंकल्पितम् एव च ॥
रसं गृद्ध्याभिभूता वै प्रशंसन्ति फलार्थिनः ॥
प्रशंसा ह्य् एव मांसस्य दोषकर्मफलान्विता ॥
जीवितं हि परित्यज्य बहवः साधवो जनाः ॥
स्वमांसैः परमांसानि परिपाल्य दिवं गताः ॥
एवम् एषा महाराज चतुर्भिः कारणैर् वृता ॥
अहिंसा तव निर्दिष्टा सर्वधर्मार्थसंहिता ॥
bherīśaṅkhamṛdaṅgādyāṃs tantrīśabdāṃś ca puṣkalān ||
niṣeviṣyanti vai mandā māṃsabhakṣāḥ kathaṃ narāḥ ||
acintitam anuddiṣṭam asaṃkalpitam eva ca ||
rasaṃ gṛddhyābhibhūtā vai praśaṃsanti phalārthinaḥ ||
praśaṃsā hy eva māṃsasya doṣakarmaphalānvitā ||
jīvitaṃ hi parityajya bahavaḥ sādhavo janāḥ ||
svamāṃsaiḥ paramāṃsāni paripālya divaṃ gatāḥ ||
evam eṣā mahārāja caturbhiḥ kāraṇair vṛtā ||
ahiṃsā tava nirdiṣṭā sarvadharmārthasaṃhitā ||
«Литавры, раковины, барабаны и прочее, и струнные звуки обильные будут вкушать ли, тупые мясоеды, как, люди? Непомышляемое, неуказанное, незамысленное — вкусом, жадностью одолённые, восхваляют, выгоды ищущие. Жизнь ведь оставив, многие добрые люди своим мясом чужие тела оберегши, на небо ушли. Так это, о великий царь, четырьмя причинами объятое ненасилие тебе указано, всей дхармы-артхи средоточие».
1a445ae6ee54 · publicado 22 jun 2026, 4:30:00 UTC
Disponible enRUPasa de verso en verso con
Глава завершается разительным противопоставлением. С одной стороны — «тупые мясоеды, одолённые жадностью к вкусу», что измышляют оправдания недозволенному ради услаждения нёба; они недостойны и тонких радостей духа. С другой — «многие добрые люди, что, отдав самую жизнь, своим телом оберегли чужие тела и взошли на небо». Так очерчены два полюса: пожирающий чужую плоть ради своего языка — и отдающий собственную плоть ради спасения другого. Первый порабощён вкусом, второй свободен любовью. И всё стягивается в итог: четвероякое ненасилие (в деле, слове, помысле и пище) есть «средоточие всей дхармы и артхи». В свете преданности здесь сердцевина: ahiṃsā, рождённая из ви́дения всякой твари как дорогой и родной, есть самое сердце благочестия, а высшее её выражение — самопожертвование ради других, противоположное себялюбивому насилию чрева.