Upaniṣads · Dakṣiṇāmūrti 27
॥
Devanāgarī
य इमां परमरहस्यशिवतत्त्वविद्यामधीते स सर्वपापेभ्यो मुक्तो भवति । य एवं वेद स कैवल्यमनुभवति
Transliteración (IAST)
ya imāṃ paramarahasyaśivatattvavidyāmadhīte sa sarvapāpebhyo mukto bhavati | ya evaṃ veda sa kaivalyamanubhavati
Palabra por palabra
SánscritoIASTSignificado
यः इमां परम-रहस्य-शिव-तत्त्व-विद्याम्yaḥ imāṃ parama-rahasya-śiva-tattva-vidyāmкто эту тайную науку о сути Шивы
अधीतेadhīteизучает
सः सर्व-पापेभ्यः मुक्तः भवतिsaḥ sarva-pāpebhyaḥ muktaḥ bhavatiтот освобождается от всех грехов
यः एवं वेदyaḥ evaṃ vedaкто так знает
सः कैवल्यम् अनुभवतिsaḥ kaivalyam anubhavatiтот переживает кайвалью
Traducción
«Кто изучает эту науку о высочайше тайной сути Шивы, тот освобождается от всех грехов. Кто так знает, тот переживает кайвалью. Такова упанишада».
Versión
1fa70e00c39a · publicado 2 ago 2026, 10:21:47 UTC
Disponible enRUPasa de verso en verso con
Заключение, ***пхала-шрути*** — «слово о плоде».
Оглянемся на прочитанное и скажем о книге по совести.
Это **шиваитская** упанишада, и мы ни разу не притворились, будто она о другом.
Она учит мантрам Дакшинамурти, даёт четыре стиха для его созерцания и обещает плод тому, кто её изучит.
Но вот что в ней оказалось, когда мы прошли её от строки до строки.
Божество определено как то, что делается **зримым** (3).
Мантра её — четыре раза **просьба**, и всякий раз в повелительном наклонении второго лица: дай разум, дай знание (6, 11).
Её зовут **Дающим** (16), а высшую её мантру возводят к **Вишну** (15).
Подношение ей — **всё, что ты делаешь** (19), слово в слово как в Гите (9.27).
Светильник ведения горит только через **фитиль преданности** (21).
И последнее её слово — **«почитатель»** (26).
Вдумайтесь: книга, стоящая под чужим для нас именем, идёт тем же путём, каким идём мы, — потому что иного пути **нет**, и всякий, кто дойдёт до конца, выйдет к обращению, к просьбе и к дару.
Скажем и о ***каивалье***, которой стих завершается.
Слово значит «**единственность, обособленность**», от ***кевала*** — «один, только».
Прочтение, с которым мы спорим, понимает его как исчезновение всякой инаковости.
Мы понимаем иначе, и понимаем не произвольно: обособленность — **от чего**?
От материи, от тела, от плена гун, от «петли нерассуждения» (24).
Освободившийся становится ***кевала*** не в том смысле, что рядом никого не остаётся, а в том, что к нему **больше ничего чужого не примешано**.
Золото, отделённое от руды, тоже зовут чистым — но не одиноким.
Отметим напоследок место, с которого книга началась и о котором ни разу не забыла: **под смоковницей**.
Бхандира-вата, дерево Враджа; ***вата-мула-васин***, «Живущий у корня баньяна», — так зовут учителя в его царской мантре.
Под этим деревом сидят Шука и прочие мудрецы, и там же свито гнездо.
Мы не станем выводить из дерева больше, чем оно даёт.
Но заметим, чем кончилось: тот, кто пришёл под баньян с дровами в руках и спросил о победе над смертью, ушёл, узнав, что светильник не горит без фитиля преданности и что даже творец вселенной — **почитатель**.
Такова упанишада.