Вопрос Майтреи неудобен: человек жил в святом месте, был в йоге и всегда помнил Хари — почему же не освободился? Перечислено всё, что обычно считают достаточным, — и вышло не то. Причина названа в самом вопросе: «по свойству прежних дел».
Бхарата, оставивший царство, жил в Салаграме и не говорил ничего, кроме имён Хари, даже во сне. Однажды у реки лань, испуганная львиным рыком, прыгнула — и её недоношенный детёныш упал в воду. Царь его подхватил. Поступок безупречен: тонет живое, он его вынимает. Начало падения — не грех и не слабость, а правильное дело, сделанное из жалости.
Дальше — ежедневная забота, и она-то и привязала. Оставивший царство и сыновей сотворил «моё» к оленьему детёнышу: привязанности не нужно царства, хватит того, что бегает по двору. Его тревога — сплошь воображаемые беды: «не съеден ли волками, не тиграми?».
Самое пронзительное место — его думы: земля испещрена следами копытец, а обкусанные стебельки куши «красуются, словно отроки, поющие саман». Ум не испортился — он сменил предмет. Та же нежность, та же зоркость; сместилось лишь то, к чему они обращены.
В час смерти он видел оленя — и родился оленем, помнящим прежнее рождение. Не наказание, а продолжение: «к непоседливому — непоседливым».
Олень уходит от матери обратно в Салаграм, искупает свою долю сухой травой и листьями, и родится брахманом в роду йогинов, видящим все существа без различия. Затем он нарочно прикидывается дурачком, помня слово Хираньягарбхи: почёт разоряет йогу, презрение помогает ей, — но с оговоркой: «не оскверняя дхармы благих». Родня не узнаёт его и ставит на поле, а управитель царя Саувиры записывает в подённые.
И вот расстановка, ради которой всё рассказано: царь едет к мудрецу Капиле спросить, что благо для людей в мире страданий, — а тот, кто может ответить, несёт его паланкин. Бхарата шёл медленно, глядя не далее чем на длину ярма, чтобы не наступить на живое; царь принял осторожность за лень и насмешливо сказал: «ты ведь видишься дородным».
Дальше идёт разбор. Земля держит ступни, ступни голени, и так до плеч — вес нигде не задерживается; не носильщик несёт царя, а стихии несут обоих. Груз делает грузом одно: он «раздут чувством моё». Царь спрыгивает с носилок и хватается за ноги носильщика.
На вопрос «кто ты» ответа нет нарочно: сказать этого нельзя. Язык, зубы, нёбо — лишь орудия речи; слово «я» некуда положить, и оно имеет смысл только там, где есть двое. Дерево — брус — паланкин: разбери паланкин, и где он? Вещь оказывается именем для порядка частей; «человек», «корова», «птица» — такие же имена для тел, сложенных делами.
А кончается всё самым простым доводом: одному ты сын, другому отец, третьему муж, четвёртому враг — кем же тебя назвать? Ты ли голова — или голова твоя? «Став тщательным, помысли: кто я?»
Родня не узнала его вовсе. Отец умер — и его поставили на поле, как ставят батрака, а платили едой.
Слова подобраны без прикрас: он стал «орудием для всех». Не человеком в доме, а вещью, которой пользуются. И сделали это свои.
Тут стоит сказать простое: он не сопротивлялся. Мог бы ответить, мог бы показать себя; он делал, что велят, и делал плохо, потому что не старался.
Еда его описана словами «что бы ни досталось, без разбора времени». То есть он не различает ни лакомого, ни постного, ни своего часа. Тело кормится, когда придётся, и этого довольно.
И вот к чему всё это привело: управитель царя увидел рослого молчаливого дурня и записал его в подённые, нести паланкин. Так и вышло, что величайший знаток писаний оказался под шестом носилок — и оттуда заговорит.