Viṣṇu Purāṇa

Вторая амша начинается там же, где кончилась первая, — у двух сыновей первого Ману. Первая шла по линии Уттанапады, вверх, к Полярной звезде; вторая пойдёт по линии Приявраты — вниз, к земле: к материкам, горам и странам. И начинается землеописание не с карты, а с родословной.

У Приявраты десять сыновей, но надел получают семеро: трое помнили прежние рождения и к царству ума не приложили. О них сказано важное: они не бросили дела — «совершали дела как должно, не желая плода»; и названы они нирмама, «чуждые „моего“». Материков семь именно потому, что трое отказались.

Семь материков — Джамбу, Плакша, Шалмала, Куша, Краунча, Шака, Пушкара — названы по деревьям и травам, а не по народам. А девять сыновей Агнидхры дадут имена девяти частям Джамбудвипы: Кимпуруша, Илаврита, Бхадрашва, Кетумала, Куру — здесь они ещё люди. Не земля даёт имя людям, а человек — земле.

Про восемь из девяти варш сказано то, что мы приняли бы за рай: всё родится само, старости не боятся, смены веков нет. Но посмотрите, чего там нет: ни праведности, ни неправедности, ни высших, ни низших, ни смены юг — то есть ни выбора, ни различия, ни истории. Повесть будет только у девятой, у нашей: в счастливых странах ничего не происходит.

В ней царствует Ришабха и уходит, оставив царство: нагой, исхудалый до жил, с камешком во рту — чтобы нельзя было заговорить; и путь его назван «путём героя». А страна получает имя по его сыну — Бхарата, и получает в ту минуту, когда её отдавали, уходя в лес. Наша земля носит имя не завоевателя и не основателя, а того, кому её вручили на прощание.

Сам Бхарата известен в предании не царствованием — о его правлении не сказано ни слова, — а тем, что было потом: он родился брахманом в роду йогинов, и житие его будет рассказано отдельно.

А кончается глава сроком: этим родом Бхаратская земля владеема была семьдесят одну югу, то есть ровно одну манвантару — и она давно кончилась. Прежде чем описывать материки и горы, книга напоминает: всё это уже было чьим-то.

Майтрея просит описать весь круг земли, и получает честное предупреждение: «подробно я не смог бы изложить этого и за сто лет». Всё дальнейшее землеописание — сокращение, и сам рассказчик об этом говорит.

Семь материков окружены семью морями, и моря названы по составу: соль, тростниковый сок, вино, топлёное масло, простокваша, молоко, вода. Перечень только на первый взгляд причудлив: всё в нём — то, что бывает в доме. Непредставимую громаду меряют тем, что можно попробовать на язык.

В средине — Меру, и у неё указан не только рост, но и корень: шестнадцать тысяч йоджан ушли вглубь. А форма её объясняет всё устройство разом: она — околоплодник у земного лотоса, варши — лепестки, гряды — их края. Земля здесь не плоскость с городами, а цветок; и горы вокруг Меру недаром названы «тычиночными».

Материк назван по плоду джамбу величиною со слона: плоды падают, разбиваются о камень, и из них течёт река. Пьющие её не потеют, не пахнут и не стареют — питьё живое, потому что это сок. А береговая земля, впитавшая его и высушенная ветром, становится золотом: самый дорогой металл оказывается высохшим соком и носит имя реки.

На вершине Меру стоит город Брахмы: творец живёт не над миром, а в его сердцевине, наверху. Туда падает с неба Ганга — изошедшая от стопы Вишну и омывшая круг месяца, — и расходится на четыре стороны. Наша ветвь, Алакананда, идёт на юг и уже там становится семиструйной; оттого у Ганги одна река и много имён.

Между хребтами лежат долины, и они названы земными небесами: рай не за морем и не за смертью, а в складках здешних гор — и всё-таки недостижим для того, кто не таков.

В каждой варше Вишну пребывает в своём облике: с конской головою, Вепрем, Рыбой; нам достался Курма, Черепаха — тот, кто держит снизу и не показывается.

А кончается глава подробностью хозяйственной и оттого убедительной: в счастливых варшах не идёт дождь, вода у них земная. Там нет круга «жертва — боги — дождь — хлеб», которым держится наша страна; нет и смены веков. Устройство везде одинаковое — по семи гор и сотни рек; отличается только наша варша: тем, что у неё есть дождь, юги и история.

Глава о нашей стране, и первое же её определение — самое важное: карма-бхуми, «земля дела». Не земля наслаждения и не земля святости, а та, где делают; и объяснено почему: ни в каком ином месте у смертных не предписано дела.

Отсюда и самая трезвая строка: отсюда идут и на небо, и к освобождению, и в звериное состояние, и в ад. Четыре дороги, и все четыре начинаются здесь. Где можно уйти выше всех — там же можно провалиться ниже всех; в счастливых варшах ничем не рискуют, но там ничего и не достигают.

Описание страны не хвалебное. Сказано, где она кончается: на востоке кираты, на западе яваны. Реки перечислены по горам, из которых текут (Сатледж, Ченаб, Нармада, Тапи, Годавари, Кришна, Тамрапарни), а народы — по рекам, у которых живут. И персы стоят в этом перечне наравне со всеми, без оговорки об иноземстве: список делит не на своих и чужих, а по воде. Определение народа выходит простое: та вода, которую пьют.

Затем названо различие, к которому шли две главы: земля дела и земли вкушения. Там проживают нажитое, здесь наживают; оттого только здесь есть юги — время, которое портится и обновляется. И Бхарата названа лучшей не красотою и не богатством, а тем, что здесь можно работать. Впрочем, без лести: человеческое рождение тварь обретает здесь изредка, за тысячи тысяч рождений.

А кончается глава неожиданно: боги поют песни, завидуя людям. Зависть их разумна — «мы и не знаем, где обретём тело, когда истощится наше дело, дающее небо»: на небе живут на накопленном, там не зарабатывают. И счастливыми они зовут людей в Бхарате, «не лишённых чувств»: то, что нам мешает, для них — орудие работы.

Прочтя о золотой горе, о реке из раздавленных плодов и о райских долинах, мы узнаём в конце, что тамошние жители завидуют нам.

Самая длинная глава второй амши, и устроена она предельно просто: кольцами. Джамбу-двипа — круг посредине, вокруг него обод солёного океана, вокруг обода снова суша, и так семь раз. Не архипелаг, а мишень; и каждая следующая земля ровно вдвое шире предыдущей.

В каждой двипе повторяется одно и то же: владыка, семь сыновей, семь варш по их именам, семь гор, семь рек. А в стихе 51 сказано главное правило этого чертежа — горы на островах устроены как сами острова: приблизишь взгляд, увидишь то же, что видел издали.

Океаны здесь не из воды. Солёный, тростниковый сок, хмельное, топлёное масло, сыворотка, молоко и, в самом конце, пресная вода — мир опоясан тем, что льют в огонь и подают на стол.

В каждой земле одного и того же чтут в разном облике: на Плакше — Сомой, на Шальмале — Ваю, на Куше — Брахмой, на Краунче — Рудрой, на Шаке — Солнцем. И всякий раз назван он сам — Хари, Вишну, Джанардана; имя облика поставлено рядом, как одежда, а не как второе лицо.

Среди сухого перечня спрятаны живые вещи. Люди Куши делают предписанное ради истощения своего удела, а не ради награды, — потому что плод назван «грозным»: награда возвращает делателя в круг. От ветра, тронувшего листья дерева шака, рождается высшая отрада. Прилив объяснён кухней: вода в океане вздымается при луне, как вода в котле над огнём, — и замер дан с точностью до пальца, пятьсот десять.

Но главное сказано о последней двипе, Пушкаре. Там нет ни болезни, ни страха, ни зависти, ни низшего и высшего — и правды с ложью там тоже нет: одно есть только там, где возможно другое. Нет там ни варн, ни вед, ни хозяйства, ни управы. Место названо высшим земным раем — раем, не освобождением. Вершина счастья оказывается тупиком.

Кончается всё краем мира: золотая земля без единого существа, гора Локалока («мир-и-не-мир»), тьма и скорлупа яйца. Мир огромен, но замкнут. А последнее слово — не о размере: земля названа кормилицей и устроительницей, опорой всем мирам.

Землю описали вширь — теперь описывают вглубь: семьдесят тысяч вниз, семь патал по десять тысяч каждая. Та же семёрка, что и наверху, только повёрнутая: двипы идут кольцами наружу, паталы — слоями вниз. Почвы перечислены по цвету, как пласты в обрыве.

Живут там данавы, дайтьи и наги, и описаны они без вражды: обитают, строят дворцы, слушают вину и мридангу. А потом приведено свидетельство очевидца — Нарада сказал на небе, в лицо небожителям, придя снизу: паталы отраднее самих небес. Чем лучше? Там свет без зноя и без холода: солнце светит, но не жжёт, луна светит, но не студит. Устройство любого рая: взять хорошее и снять с него цену. И признак этого счастья назван прямо — там не замечают ушедшего времени.

А ниже всех патал, ниже всех, кто там наслаждается, лежит Шеша — «тёмное тело Вишну», Ананта. Держащий всегда под держимым; основание не видно. Он делает асуров бессильными — не убивает, а лишает силы.

Про него сказано главное мимоходом: в конце кальпы из уст его выходит Рудра и поедает три мира. Опора и разрушитель — одно; мир свёртывается тем самым, чем стоял. При этом земля названа венцом на его голове и венком из цветов: держать весь свет для него не труд, а убор. Когда он потягивается, земля движется — землетрясение объяснено движением опоры.

И объяснено имя: он Ананта не потому, что велик, а потому, что до конца его достоинств никто не дошёл. Бесконечное здесь — не то, что нельзя обойти, а то, чего нельзя исчерпать.

Кончается глава тремя движениями изнутри наружу: сандал, сдутый его дыханием, разносится благоуханием по всем сторонам света; риши Гарга, умилостивив его, познал светила и науку примет — знание о верхнем пришло от нижнего; и земля, удерживаемая им на голове, сама несёт венок миров с богами, асурами и людьми.

Ады помещены ниже земли и ниже воды — ниже самих патал. Паталы были жильём, здесь расплата, и это разные места. Названо двадцать восемь адов, и сказано, что перечень ими не кончается.

Список вин открывается неожиданно: первым назван не убийца, а лжесвидетель. Убийство разрушает одну жизнь, ложное свидетельство — саму возможность разбирать дела. Рядом «сказать неправо по пристрастию»: судить, склоняясь к своим, приравнено ко лжи.

Многое в перечне идёт вразрез с привычным. Делающий стрелы и мечи отвечает наравне с теми, кто ими бьёт: ответственность протянута назад, к мастеру. Виной названа не порубка леса, а порубка попусту. Не торговля, а занятие, чуждое своему месту: брахман за прилавком. И совсем малое — съел сладкое в одиночку: не отнял, а не поделился.

В середине главы стоит образ, стоящий всего остального: обитателям ада боги видятся висящими вверх ногами, а богам — обитатели ада. Оба смотрят и оба видят перевёрнутого; где верх, а где низ, зависит от того, откуда смотришь. Дана и лестница живущих, где каждая ступень — тысячная доля предыдущей, и ровный счёт: сколько существ на небе, столько и в аду.

Затем глава переворачивается. Искупления соразмерны вине — но высшее из всех есть памятование о Кришне, и оно не соразмерно ничему. Условие названо: раскаяние; без него памятование становится приёмом. А дальше сказано так, что мимо не пройти: идущему к освобождению попадание на небо считается помехой, и стать Индрой — помеха, потому что небо «отмечено возвращением». Шёпот имени «Васудева» назван семенем освобождения.

Кончается всё самым крупным. Рай — то, что радует ум, ад — то, что его мучит. Одна и та же вещь у одного рождает радость, у другого зависть, у третьего гнев — значит, она не вещь сама по себе; счастье и горе не лежат в вещах, а возникают в том, кто смотрит. И последнее: знание есть высший Брахман — и оно же признаётся путами; ведение и неведение суть одно знание, повёрнутое в разные стороны.

Майтрея спрашивает о верхних мирах и о расположении светил, и первый же ответ неожиданный: земля есть то, докуда достаёт свет солнца и луны. Граница проведена не по берегу и не по горам — освещённое и есть земля. Дальше расстояния уложены в одно правило: по сто тысяч йоджан между ступенями.

Полярная звезда, Дхрува, названа словом медхи — столб посреди тока, к которому привязывают волов, ходящих по кругу. Всё небо ходит кругом, как волы; в середине стоит вбитый кол, который один не движется. А заключён этот счёт словами о земле: она — почва для плода жертвы, и здесь же утверждена сама жертва. Небеса — место выдачи; работают внизу.

Верхние миры названы не по красоте, а по тому, чего в них уже нет: на Махарлоке живут целую кальпу, на Тапасе боги неопалимы, на Сатьялоке не умирают вновь. Три нижних мира сотворены и погибнут, три верхних конец кальпы не берёт, а Махарлока в конце кальпы пустеет, но не гибнет: дом уцелел, жильцы ушли.

Всё вместе — семь миров и семь патал — оказывается одним яйцом, обложенным семью оболочками, каждая вдесятеро толще предыдущей: вода, огонь, ветер, пространство, начало стихий, махат. Оболочки не кончаются веществом: мир завёрнут и в ум.

За ними — прадхана, у которой меры нет вовсе. И одной строкой сказано то, что переворачивает всю картину: таких яиц — сотни коти коти. Всё описанное за шесть глав оказалось песчинкой.

Остаток главы — четыре образа, и все домашние. Огонь в полене и масло в зерне: так пуруша пребывает в прадхане — целиком, но не отдельным куском. Ветер, прошедший над водой, несёт сотню капель: так шакти Вишну несёт вещество и сознание, не смешиваясь ни с тем, ни с другим; она же их разделяет, соединяет и в срок приводит в движение. Дерево из семени, на дереве семена: от прорастания семя не убывает — источник не мелеет; а Хари — причина вселенной «близостью», как пространство и время причина дереву, без всякого превращения. И рисовое зерно, в котором уже есть корень, стебель, цвет и шелуха: они не возникают, а лишь являются, дождавшись условий.

Кончается глава тем, что снимает все различия: делатель, почитаемый, сам обряд, плод обряда, ковш и всякое орудие — одно. Различия есть, отдельного нет.

Самая большая глава амши, и держится она на нескольких образах, которые стоит запомнить.

Год нарисован как повозка: колесо о трёх ступицах, пяти спицах и шести ободах, а везут её семь стихотворных размеров — гаятри, брихати, ушник и прочие. Год движет не сила, а мера; стих и год устроены одинаково.

Затем сказано с полной ясностью: восхода и заката не существует. Солнце «всегда сущее», и то, что зовётся восходом и закатом, есть видение и невидение — событие в глазах смотрящего, а не в солнце. Где-нибудь всегда полдень, и напротив него всегда полночь.

Ход солнца объяснён гончарным кругом: на южном пути оно бежит быстро, как обод, на северном медленно, как середина; а Дхрува — ком глины на самой середине: вращается, но на одном месте. Путь при этом всегда одной меры — двенадцать знаков за сутки, шесть днём и шесть ночью; меняется не длина дороги, а скорость на её половинах. Год устроен как весы.

Ночью свет солнца входит в огонь — потому костёр виден издалека; днём огонь отдаёт своё солнцу. Два света питают друг друга, и ни один не назван источником другого.

На рассвете ракшасы-мандехи нападают на солнце; проклятие Праджапати устроено точно: тела их нетленны, а смерть — каждый день. Горсть воды, брошенная на утренней сандхье с Ом и гаятри, названа ставшею молнией. И отсюда самое резкое место главы: кто не совершает сандхьи, тот убивает солнце.

Меры времени растут из мига — взмаха ресниц: пятнадцать мигов каштха, тридцать каштх кала, тридцать кал мухурта, тридцать мухурт сутки. Сутки делятся не на часы, а на пять дел дня. Год же описан хищно: день поглощает ночь, ночь поглощает день.

Два пути умерших описаны без осуждения обоих: южный — тех, кто оставил потомство и тем в югу за югой вновь утверждает поколебленный брахман; северный — тех, кто потомства не оставил. И там сказано честно: бессмертием почитается пребывание до потопления существ — то есть срок. Плод убийства брахмана и плод ашвамедхи длятся одинаково.

Выше всего — третья стопа Вишну, куда входят не заслугой, а при истощении и греха, и заслуги; признак её один: придя туда, не скорбят. Всё бывшее и будущее выткано в ней вдоль и поперёк; и простёрта она в небе, словно око.

От неё же исходит Ганга — из ногтя большого пальца левой стопы. Её носит на голове Дхрува, в ней стоят семь риши, ею залита луна (оттого луна на ущербе и хороша). Она одна, но четырёхчастная: разница в направлении, а не в воде. А в конце сказано, чем её можно взять: услышать, возжелать, увидеть, тронуть, испить, войти — и даже имя «Ганга, Ганга», произнесённое за сотни йоджан, губит грех трёх рождений. Сила не в воде: вода несёт то, откуда вытекла.

Всё звёздное небо здесь — не россыпь, а одна фигура: речной дельфин, шишумара, и созвездия суть части его тела. Неподвижная точка помещена у хвоста: Дхрува не главный в этой фигуре, он лишь тот, кто не смещается. А светила привязаны к нему узами, сотканными из воинства ветров — то, что удерживает небо, само не имеет тела и само в движении.

Выстроена лестница опор: Джанардана — шишумара — Дхрува — солнце — мир. Сверху вниз это то, на чём всё висит; снизу вверх — указание, куда смотреть. И сказано, что Дхрува занял своё место не по природе, а умилостивив владыку мира: единственная неподвижная точка неба досталась тому, кто её заслужил.

Вторая половина главы — круговорот воды. Солнце берёт восемь месяцев, а отдаёт остальное; вода идёт от солнца к луне, от луны трубками из ветряных жил по тучам, а ветер сбивает её вниз. Вод названо четыре рода, и четвёртый — исшедшие из живых существ; поднятая вода очищается не обрядом и не местом, а сроком пути.

Отдельно описан дождь при ясном солнце, без единой тучи: это вода небесной Ганги, брошенная сюда лучами. Попасть под неё названо дивным омовением, и попавший не идёт в ад — ни обряда, ни паломничества не нужно.

Дождевая вода названа амритой: напиток жизни не надо искать, он проливается каждое лето. И цепь идёт без разрывов — дождь, злаки, пища, жертва, боги; всё, о чём говорилось прежде, — веды, варны, сонмы богов, скот и люди — держится дождём.

Кончается глава там же, где началась: опора солнца — Дхрува, опора Дхрувы — шишумара, а в сердце шишумары Нараяна. Подпирающее снизу само нуждается в опоре; держащее изнутри — нет.

Солнце едет не одно. На его колеснице каждый месяц — новая семёрка, и состав её всегда один и тот же по должностям: адитья, риши, гандхарв, апсара, якша, змей и ракшас.

Стоит присмотреться, кто сведён вместе: риши и ракшас, змей и апсара — те самые, что в преданиях враждуют, — здесь на одной повозке и заняты одним делом. Порядок мира держится не отбором достойных, а тем, что у каждого есть своё место и своя работа.

Во главе каждой семёрки стоит адитья — Дхатри, Арьяман, Митра, Варуна, Индра, Вивасват, Пушан: у солнца двенадцать лиц, по одному на месяц. Апрельское солнце и июльское — не одно и то же, и разница названа именем. А кто заступает на месяц, тот приносит и его погоду: в месяц «облака» едет Индра, в карттике — Парджанья и слон Айравата.

Про самые тёмные месяцы — маргаширшу, паушу, магху — сказано, для чего вся эта смена: ради освещения мира. Едут они не в свите, а на работе. И имена там светлые: Видьют — «молния», Спхурджа — «гром», Тваштри — кующий формы.

Восемьдесят четыре имени подытожены одной оговоркой: усиленные шакти Вишну. Ни одно из них не светит само; важно не происхождение едущего, а то, чем он наполнен, — оттого в перечне и нашлось место ракшасу. А в последней семёрке первым стоит имя Вишну: в росписи должностей у него тоже есть свой месяц.

Кончается глава расписанием дел: мудрецы славят, гандхарвы поют, апсары пляшут, ходящие в ночи идут следом, змеи везут, якши держат поводья, а крошечные валакхильи обступают солнце кругом — самые малые оказываются ближе всех. И эта семёрка, достигши своего срока, есть причина стужи, зноя и дождей: времена года выходят из работы, а не из механики.

Майтрея не принимает ответа прошлой главы, и возражение его — прямой упрёк: ты не сказал главного. Если стужу, зной и дождь дают семеро едущих, то солнце в этом деле лишнее, — а между тем все говорят «дождь от солнца» и «солнце взошло». Он ссылается на то, что говорит народ: обыденная речь тоже свидетельство, и учение, спорящее с тем, что всякий видит, чего-то недосказало.

Ответ неожиданный: то, что жжёт в солнце, — это Веда. Высшая шакти Вишну, зовущаяся Риг, Яджус и Саман, пребывает внутри солнца; и слово взято одно на два дела — тапати значит и «печёт», и «сжигает». Зной летнего полдня и очищающая сила писания — одна работа, приложенная к разному. У едущих обязанности, у солнца — сила.

День поделён по трём ведам: ричи до полудня, яджусы в полдень, саманы на исходе дня. Рич — хвала для начала, яджус — формула при самом действии, саман — распев по завершении. Тот же порядок положен и на судьбу мира: Брахма и ричи — творение, Вишну и яджусы — поддержание, Рудра и саманы — конец. Отсюда объяснено и то, что звучание самана «нечисто»: не низко, а неуместно там, где начинают. Чистота здесь — уместность в свой срок.

Затем сказано главное различие: Вишну не восходит и не заходит, а семичастный сонм — отдельно от него. Восходит колесница со всею сменой; то, что внутри, не восходит никогда.

А как всегдашняя сила может где-то «пребывать», объяснено зеркалом: человек подходит к зеркалу на столбе и видит своё отражение. Сила вовсе не отходит и не приходит — меняется лишь тот, кто подошёл.

Кончается глава счётом выдачи: богам — раз в полмесяца, предкам — раз в месяц, смертным — непрестанно. Чем выше положение, тем реже; порядок устроен по нужде, а не по достоинству.

Кони луны и планет запряжены единожды и везут целую кальпу: упряжка ставится раз на весь век мира, меняются едущие, а не везущие. Боги выпивают луну за полмесяца, а солнце — похититель вод — наполняет её обратно по одному лучу в день, ровно столько, сколько выпито.

В новолуние луна не исчезает, а переходит: сперва в воды, потом в растения, потом в солнце. Отсюда запрет поразительной строгости: уронить в этот день хотя бы один лист — вина убийства брахмана. Тяжесть проступка зависит не от размера сделанного, а от того, на что посягнули; а запрет, привязанный к одному дню в месяц, исполним. Последние же две калы, самый остаток, достаются предкам: ни одна доля не пропадает.

Луна кормит богов, предков, растения росою — и через травы людей, скот и насекомых. Перечень не остановился там, где кончается польза для человека.

У каждой планеты кони рождены из своей стихии: у Меркурия из ветра и огня, у Венеры из земли, у Марса из огня, у Сатурна из пространства — оттого он и тихоход. Затмения объяснены расписанием: Раху ходит от солнца к луне и обратно.

Про звёздное небо сказано: сколько звёзд, столько и ветряных вожжей — ни одна не привязана через соседнюю; и, кружась, они вращают сам Дхруву. Даны два образа из жизни: маслодавильный жёрнов, который волы крутят, ходя по кругу, и круг от вертящейся головни — сплошное огненное кольцо, которого на деле нет. Ветер же назван по делу: Праваха, «Несущий».

Звёздная фигура расписана по частям: Дхарма на голове, Яджня — нижняя челюсть, Самватсара — то, чем рождают, Нараяна в сердце, а четыре звезды на хвосте не заходят никогда. И обещано простое: увидевший её ночью освобождается от греха, сотворённого за день, — вечернее небо названо ежедневным очищением.

Кончается глава поворотом, к которому амша шла давно. Светила — Вишну, миры — Вишну, горы, реки и моря — он же; он всё, что есть и чего нет; сущий знанием, имеющий все облики, но не ставший вещью. А различия гор и морей — раскрытия сознания.

Довод дан короткий: земля — горшок — черепок — пыль — крупинка. Что здесь вещь? Горшок оказался не вещью, а именем для нынешнего вида глины; вещь должна была бы быть без начала и конца, всегда одного облика, — таких нет. Сказано не «мира нет», а вещности в нём нет; сознание одно, раздроблены смотрящие.

И всё же мир не брошен: названы два уровня речи — истинное бытие и то, что стало обиходом: жертва, животное, огонь, жрецы, боги, желание неба. Путь дел не объявлен ложью, и плоды его честные — наслаждения, а не освобождение. Последнее же слово главы не «познай», а «делай»: делай то, чем входят в Васудеву.

Вопрос Майтреи неудобен: человек жил в святом месте, был в йоге и всегда помнил Хари — почему же не освободился? Перечислено всё, что обычно считают достаточным, — и вышло не то. Причина названа в самом вопросе: «по свойству прежних дел».

Бхарата, оставивший царство, жил в Салаграме и не говорил ничего, кроме имён Хари, даже во сне. Однажды у реки лань, испуганная львиным рыком, прыгнула — и её недоношенный детёныш упал в воду. Царь его подхватил. Поступок безупречен: тонет живое, он его вынимает. Начало падения — не грех и не слабость, а правильное дело, сделанное из жалости.

Дальше — ежедневная забота, и она-то и привязала. Оставивший царство и сыновей сотворил «моё» к оленьему детёнышу: привязанности не нужно царства, хватит того, что бегает по двору. Его тревога — сплошь воображаемые беды: «не съеден ли волками, не тиграми?».

Самое пронзительное место — его думы: земля испещрена следами копытец, а обкусанные стебельки куши «красуются, словно отроки, поющие саман». Ум не испортился — он сменил предмет. Та же нежность, та же зоркость; сместилось лишь то, к чему они обращены.

В час смерти он видел оленя — и родился оленем, помнящим прежнее рождение. Не наказание, а продолжение: «к непоседливому — непоседливым».

Олень уходит от матери обратно в Салаграм, искупает свою долю сухой травой и листьями, и родится брахманом в роду йогинов, видящим все существа без различия. Затем он нарочно прикидывается дурачком, помня слово Хираньягарбхи: почёт разоряет йогу, презрение помогает ей, — но с оговоркой: «не оскверняя дхармы благих». Родня не узнаёт его и ставит на поле, а управитель царя Саувиры записывает в подённые.

И вот расстановка, ради которой всё рассказано: царь едет к мудрецу Капиле спросить, что благо для людей в мире страданий, — а тот, кто может ответить, несёт его паланкин. Бхарата шёл медленно, глядя не далее чем на длину ярма, чтобы не наступить на живое; царь принял осторожность за лень и насмешливо сказал: «ты ведь видишься дородным».

Дальше идёт разбор. Земля держит ступни, ступни голени, и так до плеч — вес нигде не задерживается; не носильщик несёт царя, а стихии несут обоих. Груз делает грузом одно: он «раздут чувством моё». Царь спрыгивает с носилок и хватается за ноги носильщика.

На вопрос «кто ты» ответа нет нарочно: сказать этого нельзя. Язык, зубы, нёбо — лишь орудия речи; слово «я» некуда положить, и оно имеет смысл только там, где есть двое. Дерево — брус — паланкин: разбери паланкин, и где он? Вещь оказывается именем для порядка частей; «человек», «корова», «птица» — такие же имена для тел, сложенных делами.

А кончается всё самым простым доводом: одному ты сын, другому отец, третьему муж, четвёртому враг — кем же тебя назвать? Ты ли голова — или голова твоя? «Став тщательным, помысли: кто я?»

Царь говорит честно: ум его кружится. И тут же выясняется, что смятение и искание пришли вместе: пока в голове был порядок, искать было нечего. Он повторяет услышанное своими словами, отказывается ехать к Капиле и заключает — раз ты так говоришь, ты и есть Капила: судит уже не по положению, а по речи.

Бхарата начинает с того, что переспрашивает: благ много, и они разные. Список растёт кверху — богатство, сыновья, царство, жертва ради неба, жертва без нацеленности на плод, созерцание духа и, наконец, соединение с Высшим Духом. Ни одно не названо дурным; всё это вправду блага. И всё же: высшие цели — не они, все.

Доводы просты. Богатство тратят — значит, оно средство. Сын: у сына есть свой отец, которому дорог он, и высших целей выходит столько же, сколько людей. Отсюда правило: высшая цель — всего лишь следствие для своей причины; всякая вещь есть цель тому, из чего сделана, и средство тому, что из неё выйдет.

Затем падает и духовная часть списка. Обряд сделан из дров, масла и травы — из гибнущего, и потому гибнет: что сделано из глины, глиняное. Бескорыстное дело названо средством освобождения, а высшая цель не есть средство. Созерцание духа творит различие: созерцающий отделяет себя от прочих. А «соединение духа с Высшим» названо прямо ложью — одно вещество не становится другим.

И наконец сказано, что такое высшая цель, — сказана она не как достижение, а как описание: один, всепроникающий, равный, чистый, без гун, выше природы; и самая точная строка — не был соединён, не соединён и не будет соединён. Достигать значит преодолеть расстояние, а расстояния нет.

Образ дан флейтой: воздух в ней один и неразделимый, но разные отверстия дают разные ноты. Ноты вправду различны, и всё же ничто в воздухе не поделилось; отверстия — это внешние дела, облики богов, людей, царя и носильщика. А когда различие уничтожено, покрова нет вовсе — не «снят», его и не было.

Рибху, сын Брахмы, познавший истину от самой природы, дал ученику Нидагхе всё знание — и всё же заподозрил у него отсутствие васаны, навыка недвойственности. Различие житейское: одно дело знать, что все равны, другое — жить так, чтобы это выходило само. Тому, кто знает, объяснять нечего; ему надо попасться.

Через тысячу божественных лет учитель приходит — и приходит не учителем, а гостем. Встречен он безупречно: подношение у ворот, вода на руки, сиденье, приглашение к столу. Испытание устроено там, где человек безупречен.

Гость ведёт себя не по-гостевому: отказывается от предложенного и требует сладкого. Различие вносит не хозяин — привередничает учитель; ученику остаётся молча согласиться с делением, которое ему подсунули. Проверяется не то, что человек утверждает, а то, с чем он соглашается не думая.

Потом хозяин задаёт обычные вопросы: сыт ли, доволен ли, покоен ли, где живёшь и куда идёшь. И ответ разбирает их по словам. Насыщение бывает у того, у кого был голод; голод — это убыль земляной составляющей, жажда — убыль воды; они свойства тела и не мои. Покой и довольство — свойства рассудка: «спрашивай того, чей рассудок».

Затем гость признаётся: «вкусно» и «невкусно» — это испытание тебе». И разбирает вкус на опыте, знакомом всякому: голодному вкусно, наевшемуся противно. Какая пища вкусна в начале, в середине и в конце? Такой нет — значит, вкус не в еде, а в состоянии едока.

Довод завершён домашним образом: глиняный дом чинят глиной; тело земляное, и ячмень, масло, молоко, патока — тоже. Есть значит прикладывать глину к глине. А вывод дан положительный: сделай ум опирающимся на равность, ибо равность — к освобождению.

Нидагха простирается и спрашивает кто ты — тот самый вопрос, которого не задал в начале ужина. Ответ короток: «Я Рибху, твой наставник; высшая цель тебе сказана. Знай этот весь мир единым и неразделимым — собственным образом Высшего Духа, именуемого Васудевой». И Рибху уходит.

Через тысячу лет Рибху приходит снова — и видит, что урок прошлой встречи усвоен: Нидагха худ от голода, живёт вне города, ходит в лес за дровами, о сладком и пресном спорить давно перестал. Со стороны — образцовый подвижник.

И всё же беда видна в первом же его ответе. Он стоит в стороне потому, что едет царь с войском: толпа для него «давка», от которой надо посторониться. Пищу различать перестал, а людей различает по-прежнему — и держится эта привычка как раз за счёт подвижничества: чем строже человек живёт, тем легче ему считать себя стоящим в стороне.

Гость задаёт нарочито нелепый вопрос: кто из них слон, а кто царь? Придирка законная — оба названы разом, а признаки не даны. Нидагха отвечает как о самоочевидном: один внизу, другой наверху, «связь везомого и везущего — кто же её не знает». Ответ совершенно верен, и именно поэтому он попадётся: разбираются теперь не «вкусно» и «невкусно», а «выше» и «ниже» — основание всякого различения людей.

Дальше идёт сцена, которая запоминается навсегда: раздосадованный ученик вскакивает старику на спину — «наверху я, как царь; ты внизу, как слон». И тут следует вопрос, от которого всё рушится: «который из нас ты и который я?» Если верх и низ — просто места, занять их может кто угодно; значит, это не свойства людей, а положение в эту минуту.

Нидагха узнаёт учителя мгновенно — по самому вопросу: так спрашивать может лишь тот, у кого недвойственность вошла в навык. Причина прихода названа неожиданная: «почтив твоё прежнее служение» — долг оказался не на ученике, а на учителе. И порядок итога точен: сперва видел все существа без различия с собою, потом Брахман, и лишь затем освобождение.

А наставление царю сведено к одной строке, самой трудной во всей амше: будь равен к себе, врагу и родне. Себя поставлено в тот же ряд — врага простить легче, чем перестать выделять себя. Небо одно, а видится белым и синим: цвет в глазах, а не в небе. «Он — я, и он — ты, и он — всё это; оставь обольщение различием.»

И судьба Бхараты досказана: он обрёл освобождение в том же рождении. Тот, кто когда-то потерял всё из-за одного оленёнка, доработал своё в теле подённого носильщика.