Самая большая глава амши, и держится она на нескольких образах, которые стоит запомнить.
Год нарисован как повозка: колесо о трёх ступицах, пяти спицах и шести ободах, а везут её семь стихотворных размеров — гаятри, брихати, ушник и прочие. Год движет не сила, а мера; стих и год устроены одинаково.
Затем сказано с полной ясностью: восхода и заката не существует. Солнце «всегда сущее», и то, что зовётся восходом и закатом, есть видение и невидение — событие в глазах смотрящего, а не в солнце. Где-нибудь всегда полдень, и напротив него всегда полночь.
Ход солнца объяснён гончарным кругом: на южном пути оно бежит быстро, как обод, на северном медленно, как середина; а Дхрува — ком глины на самой середине: вращается, но на одном месте. Путь при этом всегда одной меры — двенадцать знаков за сутки, шесть днём и шесть ночью; меняется не длина дороги, а скорость на её половинах. Год устроен как весы.
Ночью свет солнца входит в огонь — потому костёр виден издалека; днём огонь отдаёт своё солнцу. Два света питают друг друга, и ни один не назван источником другого.
На рассвете ракшасы-мандехи нападают на солнце; проклятие Праджапати устроено точно: тела их нетленны, а смерть — каждый день. Горсть воды, брошенная на утренней сандхье с Ом и гаятри, названа ставшею молнией. И отсюда самое резкое место главы: кто не совершает сандхьи, тот убивает солнце.
Меры времени растут из мига — взмаха ресниц: пятнадцать мигов каштха, тридцать каштх кала, тридцать кал мухурта, тридцать мухурт сутки. Сутки делятся не на часы, а на пять дел дня. Год же описан хищно: день поглощает ночь, ночь поглощает день.
Два пути умерших описаны без осуждения обоих: южный — тех, кто оставил потомство и тем в югу за югой вновь утверждает поколебленный брахман; северный — тех, кто потомства не оставил. И там сказано честно: бессмертием почитается пребывание до потопления существ — то есть срок. Плод убийства брахмана и плод ашвамедхи длятся одинаково.
Выше всего — третья стопа Вишну, куда входят не заслугой, а при истощении и греха, и заслуги; признак её один: придя туда, не скорбят. Всё бывшее и будущее выткано в ней вдоль и поперёк; и простёрта она в небе, словно око.
От неё же исходит Ганга — из ногтя большого пальца левой стопы. Её носит на голове Дхрува, в ней стоят семь риши, ею залита луна (оттого луна на ущербе и хороша). Она одна, но четырёхчастная: разница в направлении, а не в воде. А в конце сказано, чем её можно взять: услышать, возжелать, увидеть, тронуть, испить, войти — и даже имя «Ганга, Ганга», произнесённое за сотни йоджан, губит грех трёх рождений. Сила не в воде: вода несёт то, откуда вытекла.
Четыре имени в первом стихе — тонкие деления лунного месяца, и они говорят о том, как внимательно смотрели на луну.
Рака — полнолуние, когда луна полна вся; анумати — то же полнолуние, но когда до полноты не хватает малости. Куху — новолуние, когда луна ушла совсем; синивали — новолуние, когда тонкий серп ещё виден.
То есть у полноты и у пустоты по два имени: точное и почти. Разница на один волосок названа отдельным словом, потому что для обряда важно, какой день настал на деле, а не по счёту.
Затем даны двенадцать имён месяцев — не привычные Чайтра и Вайшакха, а старые ведийские: Мадху, Мадхава, Шукра, Шучи, Набхас, Набхасья, Иша, Урджа, Сахас, Сахасья, Тапас, Тапасья.
Имена эти говорящие: Мадху — «мёд», Шучи — «жар», Набхас — «облако», Урджа — «сила», Тапас — «зной» либо «подвиг». Месяц зовётся не числом, а тем, чем он занят.