विष्णुपुराण

С первой же строки книга меняет время: всё дальнейшее сказано в будущем. «Будут четверо сыновей», «будет Шатаника», «достигнет угасания» — рассказчик стоит при Парикшите и смотрит вперёд, а не назад; слушателю прямо объявляют, что пойдёт пророчество, а не хроника.

Про Шатанику сказано толково: веду возьмёт у Яджнявалкьи, оружие у Крипы, знание о себе у Шаунаки — три учителя, три науки, и всё по порядку. А исход назван словом, редким для этих книг: нирвана, «угасание». Правнук Арджуны кончит не битвой и не царством, а тем, что выучится и уйдёт.

Одна строка здесь стоит целой главы, и сказана мимоходом, между двумя именами: Хастинапуру унесёт Ганга. Столица, вокруг которой вертелась вся «Махабхарата», будет смыта рекою — и царь Ничакшу просто переедет в Каушамби на Ямуне. Подробность эта замечательна тем, что её можно проверить лопатой: раскопки показали в Хастинапуре слой речного разлива, после которого город запустел, а Каушамби действительно стала столицей. Сквозь имена и пророчества проступает память о настоящем наводнении.

Далее двадцать имён, и ни об одном не сказано ни слова — хотя одно выделяется само: Удаяна, царь Ватсы, герой пьес и повестей, возлюбленный Васавадатты. Здесь он просто имя между двумя другими: списки хранят порядок, а не рассказы.

А закрывается всё одной шлокой: «род брахманства и кшатрийства, дойдя до царя Кшемаки, достигает конца в Кали». Не погибает в битве, не проклят, не истреблён — просто кончается. И род назван двойным именем не случайно: за двадцать глав мы видели, как кшатрии становились брахманами, а брахман зачинал царских наследников.

Три имени в середине сухого перечня читатель узнаёт с изумлением: Шакья, Шуддходана, Рахула — а следом Прасенаджит, царь Кошалы, известный по буддийским книгам. Шуддходана — отец Будды, Рахула — его сын; сам Будда здесь не назван, между отцом и сыном пропущено звено: пурана ведёт царскую линию, а Сиддхартха царём не был и для родословной выпадает из счёта.

Замечательно тут не умолчание, а включение. Дом Шакьев вписан в солнечный род наравне со всеми — без спора, без укора и без единой оговорки: семья, из которой вышло другое учение, записана как своя.

Закрывается род той же строкой, что и лунный в прошлой главе: дойдя до царя Сумитры, он достигнет конца в Кали. Имя последнего значит «добрый друг», и ничем он не отличился — вся его роль в том, что после него никого нет. Не истребление и не проклятие: два русла, начавшиеся от Ману, доходят до устья и кончаются, каждое на своём последнем имени.

Дом объявлен по своему самому страшному представителю: «в этом роду были великой силы и доблести, с Джарасандхою во главе» — первым в списке достоинств стоит человек, которого разорвал Бхима.

В середине перечня время незаметно меняется: «у него будет сын» — прошедшее переходит в будущее прямо посреди списка. Рассказчик не проводит черты между «было» и «будет»: для него одно продолжение другого, и разница только в том, где он стоит. А имена идут спокойные и добрые — Шучи «чистый», Суврата «твёрдый в обете», Дхарма — свирепый род на исходе выдаёт вереницу тихих имён.

Закрывается всё новым для этой амши способом: династия подытожена сроком, «одну тысячу лет». До сих пор роды считали именами; здесь впервые считают годами, и дальше будут считать так же. Кончились родословные и начинается счёт царствований: так пишут уже не предание, а летопись.

Последнее имя — Рипунджая, «победитель врагов»; победителем он не будет — следующая глава начнётся с того, как его убьёт собственный советник.

Тысячелетнее царство кончается тем, что советник убивает своего господина, — и с этой строки меняется весь склад книги. Кончились роды, идущие от Ману и от богов; начинается история власти как она есть: не «от кого кто», а «сколько правили».

И здесь родословная сходится с историей. Названы Видхисара (Бимбисара) и Аджаташатру — цари Магадхи времён Будды; Махападма Нанда, о котором прямо сказано: «рождённый из чрева шудрянки… и с тех пор царями будут шудры»; брахман Каутилья, который свалит девятерых Нандов; Чандрагупта, Биндусара, Ашокавардхана. Об Ашоке пурана не говорит ничего — только имя, место в череде и срок: составитель ведёт список владевших землёю, а не список великих.

Дважды на одной странице свой убивает своего: полководец Пушьямитра — господина, советник Васудева Канва — господина; потом слуга убивает Канву и основывает дом андхров — Сатаваханов, чьи монеты и надписи находят и сейчас. А сроки идут всё короче: тысяча лет, триста шестьдесят два, сто тридцать семь, сто двенадцать, сорок пять.

Одно слово в перечне дороже целой главы: «магадхской землёю будут владеть Гупты» — писавший уже знал их, а того, что после, ещё не знал: пурана здесь датирует сама себя. И приговор вынесен спокойной строкой: «все эти цари будут одновременно» — не череда, а чересполосица.

Описание упадка сделано не громом, а точностью. Про царей сказано: «едва взойдя, заходящие» — беда не в силе их, а в суете. Про порчу: «от малого и малого убывания изо дня в день» — по капле, так что никто не заметит. А знаменитый перечень построен одним оборотом, и всякий раз названа внешность вместо сути: брахманом делает шнур, отшельником — платье, учёным — дерзость речи; «небогатство — единственная причина праведности», «далёкая вода — святость места». Итог в одной строке: кто силён, тот и будет царём.

Люди уходят в горы и едят коренья — не гибель мира, а одичание; никто не проживёт двадцати трёх лет. А Калки не с неба сходит, а рождается в деревне, в доме сельского брахмана Вишнуяшаса. И возрождение сказано лучше всего: «словно у пробудившихся на исходе ночи» — те же самые люди просыпаются с ясной головой.

Начало Кали привязано к одному дню: тому, в который ушёл Кришна. Образ дан телесный: пока он касался земли лотосными стопами, Кали не могла её обнять.

А кончается амша тем, ради чего она написана. Говорит сама Земля — единственный раз во всей книге. Она замечает, что победу над собою поминают первой, а идут сразу дальше; что «ту, которой не взял с собою отец», всякий следующий всё равно зовёт своею; и кончает двумя чувствами разом: «над ними великий мой смех — и снова над глупцами приходит жалость».

Заключение построено на одном слове: катха-шеша, «оставшийся лишь в рассказе». Притху сгинул, как пух шалмали, брошенный в огонь; о Картавирье спорят; от Раваны не осталось и пепла. «Эти были истинно, не ложно; где же они? Не знаем.» А последняя строка неожиданно мягка: сказано не «брось семью», а «не считай своим даже себя» — сыновья, жёны и поля пусть уж остаются. Отнимают не имущество, а слово «моё».