«Однажды же в Двараке у жены брахмана мальчик, едва родившись, коснувшись земли, умер, о Бхарата. Брахман, взяв мертвеца, положив [его] у царских врат, это изрёк, причитая, измученный, с жалким умом: „От порочного деяния ненавидящего брахманов, с лукавым разумением, жадного, [чья] самость в предметах [чувств], родича кшатриев, — мой младенец пришёл к пятеричности [распался]. Царю, чья забава — насилие, дурного нрава, не победившему чувств, служащие подданные изнемогают, бедные, вечно измученные“. Так второго брахма-провидец, и третьего — так же, оставив у царских врат, он ту же речь пропевал. Её Арджуна, услышав однажды подле Кешавы, когда девятый ребёнок умер, сказал брахману: „Что же, о брахман, в твоём жилище здесь нет носящего лук? Родич кшатриев [есть]; эти брахманы ведь сидят на саттре. Где брахманы, разлучённые с богатством, жёнами и сыновьями, скорбят, — те, воистину, в наряде кшатриев — лицедеи, живущие [лишь] набивая дыхание. Я, о владыка, детей ваших, несчастных, здесь охраню; не исполнив обещания, войду в огонь — [и тем] убью [свой] грех“. „Санкаршана, Васудева, Прадьюмна, лучший из лучников, Анируддха, с кем никто не сравнится на колеснице, — не могут спасти; то как же ты — деяние, труднодостижимое для владык мира, — ты желаешь совершить по ребячеству? Тому мы не верим“. „Я не Санкаршана, о брахман, не Кришна и не сын Кришны; я, воистину, по имени Арджуна, чей лук — Гандива. Не презирай, о брахман, мою доблесть, ублаготворившую Трёхокого; победив Смерть в сражении, я приведу твоих детей, о владыка“. Так обнадёженный Пхальгуною брахман, о опаляющий врагов, пошёл в свой дом обрадованный, помышляя о доблести Партхи».