Самая длинная глава амши, и внутри неё — несколько отдельных повестей.
Пока Прачетасы молились на дне океана, земля заросла: стоило перестать смотреть — и лес закрыл небо. Деревья названы бедствием, а не красотой; вышедшие из воды братья выдыхают ветер и огонь и выжигают лес. Мир заключает месяц — и не уговорами, а браком: он приводит деву Маришу, которую вырастил заранее, зная будущее. Мир был подготовлен раньше, чем началась война.
Дальше — повесть о Канду и Прамлоче, одно из самых печальных мест книги. Апсара, посланная Индрой, просит отпустить её; мудрец отвечает: «останься ещё несколько дней». Проходит сто лет. Потом «побудь мгновение» — и ещё двести. Она остаётся уже не по заданию, а от жалости и «зная боль обманутой приязни». А любовь его была «новой и новой» каждый день — со стороны счастье, на деле ловушка: не осталось ни одной зарубки, по которой отсчитать время.
Однажды он выбегает из хижины — боясь опоздать к вечерней молитве. Пропустивший девятьсот лет суетится из-за четверти часа. Она называет срок с бухгалтерской точностью: девятьсот семь лет, шесть месяцев и три дня — она вела счёт. В самоукорении его два голоса: справедливый («мысль моя похищена») и привычная отговорка («женщины сотворены для обольщения»). Но лучшее он говорит сам: «какая на тебе вина? вина всецело моя». И тут же снова бранит: он понял, но не остыл.
Она улетает, отирая пот древесными листьями, — и дитя выходит вместе с потом. Деревья принимают, ветер собирает в одно, месяц вскармливает лучами. Пять родителей, и ни один не растил её нарочно.
А кем была Мариша прежде? Вдовой в юности и бездетной. Она просила у Вишну мужей, сына — и, среди прочего, «да буду рождена не из чрева». Жуткое рождение из пота оказалось исполнением её собственной просьбы; ссора Прачетасов с деревьями и девятьсот лет Канду были устройством её дара.
От неё рождается Дакша, и с этого места «живущие рождаются от соития», а прежде дети бывали «от помысла, от взгляда, от прикосновения» — та же лестница убывания, что и в шестой главе.
Пять тысяч его сыновей губит Нарада одним безупречным доводом: как вы будете творить, не измерив земли? Задача поставлена так, что выполнить нельзя, а бросить стыдно, — и они уходят и «не возвращаются, как реки из морей». Следующая тысяча уходит искать братьев; отсюда правило: брат, ушедший на поиски брата, пропадает.
Потом идут родословия, где имя матери и есть имя потомства, где у молнии, у гимна и у оружия есть отцы, где у Полярной звезды сын — Время, гонитель миров (неподвижное порождает время: от него отсчитывают), а мать зодчего богов — целомудренная йогиня, «обходящая мир непривязанной». Боги сами решают родиться и договариваются об этом на совете; и о всех них сказано: как у солнца восход и заход, так и сонмы богов из юги в югу.
А кончается глава появлением Прахлады — скупо, посреди перечня имён. Огонь не сжёг, оружие не рассекло, горы не раздавили, слоны сломали о его грудь бивни и потеряли течку. Он ничего не делал: единственное его действие — он помнил. И после всех пыток о нём сказано не «был храбр», а «ровен сердцем ко всем, к другому — как к себе».
Пока десятеро молились на дне, наверху всё заросло.
Подробность точная: земля была неохраняема. Не «оставлена без правителя» вообще, а без того, кто следит. Стоило перестать смотреть — и лес закрыл небо.
Описано это без всякой любви к природе: деревья названы бедствием. Ветер не может дуть, живые не могут двигаться, люди гибнут. Заросшая земля здесь не рай, а завал.
И отсюда вывод, который эта книга делает не раз: мир не держится сам собою. Оставь его на десять тысяч лет — и он не одичает красиво, а задохнётся.
А расправа устроена изо рта: они выдыхают ветер и огонь. Сперва ветер валит, потом огонь жжёт. Так и расчищают завалы: свалить и выжечь.