Самая длинная глава амши, и внутри неё — несколько отдельных повестей.
Пока Прачетасы молились на дне океана, земля заросла: стоило перестать смотреть — и лес закрыл небо. Деревья названы бедствием, а не красотой; вышедшие из воды братья выдыхают ветер и огонь и выжигают лес. Мир заключает месяц — и не уговорами, а браком: он приводит деву Маришу, которую вырастил заранее, зная будущее. Мир был подготовлен раньше, чем началась война.
Дальше — повесть о Канду и Прамлоче, одно из самых печальных мест книги. Апсара, посланная Индрой, просит отпустить её; мудрец отвечает: «останься ещё несколько дней». Проходит сто лет. Потом «побудь мгновение» — и ещё двести. Она остаётся уже не по заданию, а от жалости и «зная боль обманутой приязни». А любовь его была «новой и новой» каждый день — со стороны счастье, на деле ловушка: не осталось ни одной зарубки, по которой отсчитать время.
Однажды он выбегает из хижины — боясь опоздать к вечерней молитве. Пропустивший девятьсот лет суетится из-за четверти часа. Она называет срок с бухгалтерской точностью: девятьсот семь лет, шесть месяцев и три дня — она вела счёт. В самоукорении его два голоса: справедливый («мысль моя похищена») и привычная отговорка («женщины сотворены для обольщения»). Но лучшее он говорит сам: «какая на тебе вина? вина всецело моя». И тут же снова бранит: он понял, но не остыл.
Она улетает, отирая пот древесными листьями, — и дитя выходит вместе с потом. Деревья принимают, ветер собирает в одно, месяц вскармливает лучами. Пять родителей, и ни один не растил её нарочно.
А кем была Мариша прежде? Вдовой в юности и бездетной. Она просила у Вишну мужей, сына — и, среди прочего, «да буду рождена не из чрева». Жуткое рождение из пота оказалось исполнением её собственной просьбы; ссора Прачетасов с деревьями и девятьсот лет Канду были устройством её дара.
От неё рождается Дакша, и с этого места «живущие рождаются от соития», а прежде дети бывали «от помысла, от взгляда, от прикосновения» — та же лестница убывания, что и в шестой главе.
Пять тысяч его сыновей губит Нарада одним безупречным доводом: как вы будете творить, не измерив земли? Задача поставлена так, что выполнить нельзя, а бросить стыдно, — и они уходят и «не возвращаются, как реки из морей». Следующая тысяча уходит искать братьев; отсюда правило: брат, ушедший на поиски брата, пропадает.
Потом идут родословия, где имя матери и есть имя потомства, где у молнии, у гимна и у оружия есть отцы, где у Полярной звезды сын — Время, гонитель миров (неподвижное порождает время: от него отсчитывают), а мать зодчего богов — целомудренная йогиня, «обходящая мир непривязанной». Боги сами решают родиться и договариваются об этом на совете; и о всех них сказано: как у солнца восход и заход, так и сонмы богов из юги в югу.
А кончается глава появлением Прахлады — скупо, посреди перечня имён. Огонь не сжёг, оружие не рассекло, горы не раздавили, слоны сломали о его грудь бивни и потеряли течку. Он ничего не делал: единственное его действие — он помнил. И после всех пыток о нём сказано не «был храбр», а «ровен сердцем ко всем, к другому — как к себе».
Что делает человек, у которого пропало девятьсот лет?
Он не возвращается к прежнему подвигу — тот кончился, «иссяк». Он идёт в другое место и берётся за другое дело: не за подвиг, а за повторение имени.
Выбор объясним. Подвиг требует сил, а сил у него больше нет; повторение имени не требует ничего, кроме голоса.
Место названо — Пурушоттама, «Владыка гор», то есть Пури, где стоит храм Джаганнатхи и поныне. Тот, кто потерял всё на берегу Гомати, отправился к морю.
И стоит он с воздетыми руками — поза человека, которому больше нечего предъявить.
Слушатели просят саму хвалу. Так и сохраняются молитвы: не потому, что их велели запомнить, а потому, что кто-то спросил.