Тысячелетнее царство кончается тем, что советник убивает своего господина, — и с этой строки меняется весь склад книги. Кончились роды, идущие от Ману и от богов; начинается история власти как она есть: не «от кого кто», а «сколько правили».
И здесь родословная сходится с историей. Названы Видхисара (Бимбисара) и Аджаташатру — цари Магадхи времён Будды; Махападма Нанда, о котором прямо сказано: «рождённый из чрева шудрянки… и с тех пор царями будут шудры»; брахман Каутилья, который свалит девятерых Нандов; Чандрагупта, Биндусара, Ашокавардхана. Об Ашоке пурана не говорит ничего — только имя, место в череде и срок: составитель ведёт список владевших землёю, а не список великих.
Дважды на одной странице свой убивает своего: полководец Пушьямитра — господина, советник Васудева Канва — господина; потом слуга убивает Канву и основывает дом андхров — Сатаваханов, чьи монеты и надписи находят и сейчас. А сроки идут всё короче: тысяча лет, триста шестьдесят два, сто тридцать семь, сто двенадцать, сорок пять.
Одно слово в перечне дороже целой главы: «магадхской землёю будут владеть Гупты» — писавший уже знал их, а того, что после, ещё не знал: пурана здесь датирует сама себя. И приговор вынесен спокойной строкой: «все эти цари будут одновременно» — не череда, а чересполосица.
Описание упадка сделано не громом, а точностью. Про царей сказано: «едва взойдя, заходящие» — беда не в силе их, а в суете. Про порчу: «от малого и малого убывания изо дня в день» — по капле, так что никто не заметит. А знаменитый перечень построен одним оборотом, и всякий раз названа внешность вместо сути: брахманом делает шнур, отшельником — платье, учёным — дерзость речи; «небогатство — единственная причина праведности», «далёкая вода — святость места». Итог в одной строке: кто силён, тот и будет царём.
Люди уходят в горы и едят коренья — не гибель мира, а одичание; никто не проживёт двадцати трёх лет. А Калки не с неба сходит, а рождается в деревне, в доме сельского брахмана Вишнуяшаса. И возрождение сказано лучше всего: «словно у пробудившихся на исходе ночи» — те же самые люди просыпаются с ясной головой.
Начало Кали привязано к одному дню: тому, в который ушёл Кришна. Образ дан телесный: пока он касался земли лотосными стопами, Кали не могла её обнять.
А кончается амша тем, ради чего она написана. Говорит сама Земля — единственный раз во всей книге. Она замечает, что победу над собою поминают первой, а идут сразу дальше; что «ту, которой не взял с собою отец», всякий следующий всё равно зовёт своею; и кончает двумя чувствами разом: «над ними великий мой смех — и снова над глупцами приходит жалость».
Заключение построено на одном слове: катха-шеша, «оставшийся лишь в рассказе». Притху сгинул, как пух шалмали, брошенный в огонь; о Картавирье спорят; от Раваны не осталось и пепла. «Эти были истинно, не ложно; где же они? Не знаем.» А последняя строка неожиданно мягка: сказано не «брось семью», а «не считай своим даже себя» — сыновья, жёны и поля пусть уж остаются. Отнимают не имущество, а слово «моё».
Так и кончилось тысячелетнее царство: советник убил своего господина.
Слово выбрано без обиняков — свамин, «господин», тот, кому он служил. Не соперник, не враг: свой, приближённый.
И на престол он сажает не себя, а сына. Расчёт тонкий: убийца остаётся в тени, а царём делается человек, который никого не убивал.
Здесь и меняется весь склад книги. Кончились роды, идущие от Ману и от богов; начинается история власти как она есть — с переворотами, счётом лет и людьми без родословной.
Перечень отныне и ведётся иначе: не «от кого кто», а «сколько правили». Пять царей — сто тридцать восемь лет; так пишут летописи, а не предания.