अहो मे परमं कष्टमभूदविजितात्मनः
येन विप्लावितं ब्रह्म वृषल्यां जायतात्मना
धिङ् मां विगर्हितं सद्भिर्दुष्कृतं कुलकज्जलम्
हित्वा बालां सतीं यो ऽहं सुरापीमसतीमगाम्
वृद्धावनाथौ पितरौ नान्यबन्धू तपस्विनौ
अहो मयाधुना त्यक्तावकृतज्ञेन नीचवत्
aho me paramaṃ kaṣṭamabhūdavijitātmanaḥ
yena viplāvitaṃ brahma vṛṣalyāṃ jāyatātmanā
dhiṅ māṃ vigarhitaṃ sadbhirduṣkṛtaṃ kulakajjalam
hitvā bālāṃ satīṃ yo 'haṃ surāpīmasatīmagām
vṛddhāvanāthau pitarau nānyabandhū tapasvinau
aho mayādhunā tyaktāvakṛtajñena nīcavat
«„Увы, великая беда была со мною, не одолевшим себя: ею я утопил своё брахманство, породив от себя детей в шудрянке. Позор мне, порицаемому добрыми, злодею, копоти рода: я, бросив юную верную жену, пошёл к пьющей и неверной. Старых, беспомощных родителей, у которых не было иной родни, несчастных, — увы, я, неблагодарный, бросил их, как низкий“».
57164fe5aeb4 · publicado 14 ago 2026, 20:00:00 UTC
Disponible enRUPasa de verso en verso con
Кула-каджджалам — «копоть рода». Каджджала — сажа с лампы, та, которою чернят веки. Не «пятно» и не «позор»: он называет себя копотью, оседающей на всём, к чему прикоснулся род.
Порядок раскаяния строгий и идёт от дальнего к ближнему: сперва о брахманстве, потом о жене, потом о родителях. Последними названы те, о ком он ни разу не вспомнил за все восемьдесят восемь лет рассказа.
На анья-бандху — «не имевших иной родни». Подробность добавлена им самим и убийственна: у них не было никого, кроме него.
Примечательно, что о своих грабежах и обманах — обо всём, что перечисляли слуги Ямы, — он не говорит ни слова. Он винит себя не в том, что нарушил закон, а в том, что бросил доверившихся.