Вопрос Майтреи неудобен: человек жил в святом месте, был в йоге и всегда помнил Хари — почему же не освободился? Перечислено всё, что обычно считают достаточным, — и вышло не то. Причина названа в самом вопросе: «по свойству прежних дел».
Бхарата, оставивший царство, жил в Салаграме и не говорил ничего, кроме имён Хари, даже во сне. Однажды у реки лань, испуганная львиным рыком, прыгнула — и её недоношенный детёныш упал в воду. Царь его подхватил. Поступок безупречен: тонет живое, он его вынимает. Начало падения — не грех и не слабость, а правильное дело, сделанное из жалости.
Дальше — ежедневная забота, и она-то и привязала. Оставивший царство и сыновей сотворил «моё» к оленьему детёнышу: привязанности не нужно царства, хватит того, что бегает по двору. Его тревога — сплошь воображаемые беды: «не съеден ли волками, не тиграми?».
Самое пронзительное место — его думы: земля испещрена следами копытец, а обкусанные стебельки куши «красуются, словно отроки, поющие саман». Ум не испортился — он сменил предмет. Та же нежность, та же зоркость; сместилось лишь то, к чему они обращены.
В час смерти он видел оленя — и родился оленем, помнящим прежнее рождение. Не наказание, а продолжение: «к непоседливому — непоседливым».
Олень уходит от матери обратно в Салаграм, искупает свою долю сухой травой и листьями, и родится брахманом в роду йогинов, видящим все существа без различия. Затем он нарочно прикидывается дурачком, помня слово Хираньягарбхи: почёт разоряет йогу, презрение помогает ей, — но с оговоркой: «не оскверняя дхармы благих». Родня не узнаёт его и ставит на поле, а управитель царя Саувиры записывает в подённые.
И вот расстановка, ради которой всё рассказано: царь едет к мудрецу Капиле спросить, что благо для людей в мире страданий, — а тот, кто может ответить, несёт его паланкин. Бхарата шёл медленно, глядя не далее чем на длину ярма, чтобы не наступить на живое; царь принял осторожность за лень и насмешливо сказал: «ты ведь видишься дородным».
Дальше идёт разбор. Земля держит ступни, ступни голени, и так до плеч — вес нигде не задерживается; не носильщик несёт царя, а стихии несут обоих. Груз делает грузом одно: он «раздут чувством моё». Царь спрыгивает с носилок и хватается за ноги носильщика.
На вопрос «кто ты» ответа нет нарочно: сказать этого нельзя. Язык, зубы, нёбо — лишь орудия речи; слово «я» некуда положить, и оно имеет смысл только там, где есть двое. Дерево — брус — паланкин: разбери паланкин, и где он? Вещь оказывается именем для порядка частей; «человек», «корова», «птица» — такие же имена для тел, сложенных делами.
А кончается всё самым простым доводом: одному ты сын, другому отец, третьему муж, четвёртому враг — кем же тебя назвать? Ты ли голова — или голова твоя? «Став тщательным, помысли: кто я?»
Эти строки — лучшее место главы, и в них нет ни осуждения, ни насмешки.
Старик оглядывает двор и видит следы копытец на земле, обгрызенные верхушки травы. Все приметы мелкие, домашние, и каждая ему дорога.
Сравнение подобрано изумительное: обкусанные стебельки куши похожи на отроков-брахмачаринов с подстриженными макушками, поющих саман. Мальчишек и травинки соединяет одно — коротко срезанная верхушка и то, что и те и другие ещё растут.
Вот что тут важно понять. Сказано это подвижником, не помнившим ничего, кроме имён Хари; и теперь тем же зорким взглядом он смотрит на изгрызенную траву.
Ум не испортился — он сменил предмет. Та же нежность, та же внимательность к малому, та же способность видеть подобия. Раньше всё это было отдано Хари, теперь — оленёнку.
И потому история не о том, что человек стал хуже. Он остался тот же; сместилось только то, к чему он привязан, — и этого оказалось достаточно.