Śrīmad-Bhāgavatam

Имущество названо тем, чего нельзя удержать в руках: у него было ровно столько, сколько над головою. Раздавал он не излишек, а поступление — между приходом и раздачей ничего не задерживалось; и оговорка неудобная, но важная: голодал не он один, за его щедрость платили домашние. Считаются не дни без еды, а дни без воды — чтобы стало понятно, чем окажется последний глоток. Делится уже разделённое, и гости идут в нисходящем порядке: брахман, шудра, псарь с собаками, пулкаса — чем ниже гость, тем меньше остаётся. Он не просто накормил — поклонился собакам. Последний проситель сам называет себя нечистым, заранее оправдывая отказ, и выговаривает просьбу из последних сил; ответ назван бессмертным. В нём отвергнуто и то, к чему стремятся йоги, и то, к чему стремятся отрешённые: ни сил, ни освобождения; просьба не «избавь их», а «пусть их боль пройдёт через меня», и не «рядом с ними», а «внутри». Девять мучений он объявляет ушедшими до того, как отдал воду: утоление наступает раньше глотка. Явившиеся боги оказались испытанием, а не наградой — три мира предлагали плод, он поклонился и прошёл мимо. Домашние, голодавшие вместе с ним, все стали йогинами: цена окупилась именно им. Дальше сословия снова расходятся внутри одной семьи, а брахманство описано как место, куда доходят. Город, где произойдёт всё главное, назван походя, по имени предка; название целой страны выведено из одной отцовской фразы; знаменитейшая история Ахальи даже не помянута; а найдёныш из тростникового куста всю жизнь носит имя того сострадания, которым был спасён.

Поле будущей войны возникает мирно, как чья-то земля, названная по имени пахаря. Ребёнок родился разрезанным надвое, и мать выбросила обе части, не поняв, что перед нею; ракшаси сложила половинки играя, с приговоркою «живи, живи», — и величайший противник получил имя от нянькиной шутки. Засуху объясняют не грехом царя, а нарушением очерёдности в семье; ловушка расставлена заранее — подосланные брахманы сбивают старшего с Веды, и дождь идёт сразу, как отпало препятствие: небо подтвердило исход, а не правоту. В Калапаграме ждёт своего часа второй хранитель рода — как и в солнечной династии. О Бхишме сказано мягко: не «победил» Парашураму, а «удовлетворил». Целая война из-за совпадения имён уложена в три слова. Рассказчик впервые называет источник самой книги: он услышал её от отца, — и Веды тот раздал ученикам, а эту книгу отдал сыну, минуя школу, по одному признаку: «умиротворённому». Трое главных лиц Махабхараты рождены по слову матери, и родословие называет это земледельческим словом «поле». Отцовство пятерых объяснено одной строкою о запрете; поколения сменяются внутри одного стиха; а перечень, начатый от Брахмы, упирается в самого слушателя — и тут же говорит ему, что Смерть его уже держала и отпустила. Дальше рассказчик говорит царю о его собственной смерти как о случившемся, о мести сына — со словом «гнев» рядом с обрядом, и о том, что Слоновий город смоет река. С этого места глаголы переходят в будущее: цари, которых ещё нет, перечисляются тем же тоном, что и бывшие. Названо имя последнего — и род, названный лоном брахманства и кшатрийства, не пробует отсрочить свою последнюю строку.

Шесть народов востока выведены из обычая нийоги, и родословие говорит об этом без стеснения; братья остались не правителями, а названиями земель. О рождении Ришьяшринги сказано одним словом — «сын лани», а отшельника, не видавшего женщин, выманили из леса женщинами: засуху прекращали не обрядом, а хитростью. Рама Айодхьи родится благодаря жертве, устроенной этим человеком-оленем, — две великие книги сцеплены одной строкой. Величайший из отверженных героев назван находкой на берегу: ни имени, ни матери, только ларец и гуляющий колесничий; и родословие называет мать прямо там, где вся Махабхарата хранит тайну до конца. Две бездетности сходятся в одном стихе: девушка, которой сын был не нужен, и мужчина, которому был нужен. Усыновление отменяется обратным ходом, едва впереди засветилось родное царство. Род Яду объявлен уносящим грехи не за заслуги царей, а за то, Кто в нём родится, и обещание дано не за понимание, а за слушание. Похвала Картавирье выстроена через перечень того, чем её не заслужить, а благополучие описано через отсутствие мелких утрат: он не терял ни вещи, ни памяти о ней. О побоище — одно придаточное: из тысячи сыновей уцелели пятеро, и от них пойдут Ядавы; тот же род будет истреблён вторично, уже не топором, а жаром подвижника. Причина бездетности Джьямагхи названа без всякого почтения к царю: он боялся жены. Ссора начинается не с женщины, а с места на колеснице; отговорка, сказанная со страху, оказывается пророчеством, и боги утверждают её — сын родится у бесплодной, чтобы у выдуманной невестки нашёлся муж.

Заключительная глава девятой песни. Родословие прерывается цитатой — составитель приводит стихи, ходившие в народе, и число в них дано вразбивку, как в старой записи: признак подлинности. Похвала редкая по смыслу: молва не разошлась с делом. Два дома переплетены браками во всех направлениях, так что вражда, которая начнётся, будет враждой внутри родни: оба главных врага рождены сёстрами отца. Небо отметило рождение отца, а не сына, — барабаны загремели, когда родился Васудева, и он назван вместилищем Хари за целую песнь до рождения Кришны. Одна строка меняет судьбу двух родов: девочку отдают в бездетный дом друга. Всё вышло из опыта, а не из желания — она проверяла, работает ли мантра; отказать нельзя было не по прихоти божества, а по устройству дела; бросила она сына через силу и не от стыда перед собою, а от страха перед людьми. Кульминация девяти песней уложена в половину стиха, в самой середине перечня: восьмым был Сам Хари. Сказано не «рождается» и не «посылается», а «творит Себя Сам»; у всякого рождения есть причина — карма, у Его рождения причины нет никакой. Асуры не пришли извне: они сидели на престолах. Место омовения перенесено — тиртха не на реке, а в рассказе, и ковшом для воды названы уши; уничтожается не действие, а осадок от него, склонность повторять. Самая точная подробность главы: смотревшие сердились на собственные веки. И вся десятая песнь свёрнута в два слова — родился, ушёл; война названа не нашествием, а внутренней распрей; цари стряхнуты взором, как пыль; а последнее дело перед уходом — не битва, а разговор.