Nārada Purāṇa

Дары в двадаши подобраны по человеку, а не по божеству: одежды, посохи, священные шнуры, перстни и сосуды, — снаряжение брахмана, всё, что положено ему носить и держать. Корову в Говатса-двадаши не приводят, а рисуют, и лепёшки кладут к ногам нарисованной, говоря с нею как с живой: «матерь, матерь коров, матерь»; число их назначено по кошельку — пять, десять или одна. Огромное место занял обряд возжжения: огонь для него производят новый, трением дерева, и обносят им подряд Хари и Лакшми, Шанкару и Гаури, Ганапати, планеты, Матерей, предков, горы и змиев, а следом коров с рогами, умащёнными синдуром, буйволиц, коней, слонов и царский зонт; над головою царя огонь обносит женщина — гетера или жена из доброго рода, названные равно годными, — а обещание дано не царю, а стране: у кого это делается, у тех «болезни идут к погибели». Просьба в Неделимом обете обращена назад: пусть то, что совершалось «в ста рождениях», сочтётся несорванным. В обете облика навоз велено брать «подхваченный на лету», не с земли. К концу главы разговор впервые ведётся между братьями, и речь идёт уже не о награде, а о признаках: величие двенадцатой титхи зависит от того, как она легла на солнце и с какой звездой совпала, — Джая, Виджая, Джаянти, Апараджита. И закрывается всё правилом без срока: у обета экадаши нет завершительного обряда, «совершать его должно до конца жизни».

Тринадцатая титхи отдана почти целиком двоим: Каме и Шиве. Изваяния Каме не делают — Анангу чертят на доске синдуром и куркумой, с Рати и Прити, с цветочным луком, а на другом обете рисуют красками на полотне; бестелесного изображают тем, что само не имеет тела и стирается назавтра. Почтив его, женщина почитает собственного мужа, «созерцая: это Кама», и одаривает его теми же одеждами и венками; чету богов затем передают живой чете брахманов. Просьба этих обетов высказана без околичностей — не знать разлуки в супружестве и не овдоветь. Рядом стоят обеты, где просят у растений: три дерева, мандару, арку и олеандр, зовут «рождёнными от части Солнца» и умоляют истребить несчастье, а золотую ашоку обходят сто восемь раз, обращаясь к ней как к живой. В осеннем месяце два вечера идут подряд: в тёмную половину светильник ставят снаружи у дверей со словами «да будет Яма доволен мною», а в светлую зажигают тысячу огней перед Шивой и читают ему сотню имён, где Грозный, Змей и обитатель кладбища стоят вплотную к Творцу, Безобразному и тайне Веды. Магхский обет не требует ни изваяния, ни полотна: три дня в Праяге, и омовение, шёпот, возлияние и даяние «обретают бесконечность». Завершает главу обет Кубере, который кончается тем, что всё нажитое для него раздаётся — золотой образ наставнику, корова с телёнком знатоку Веды, — а обещание остаётся сравнением: прославлен «как другой царь царей».

Четырнадцатая титхи отдана Шиве и Богине, и один вайшнавский обет стоит среди них особняком: Нрисимха-чатурдаши светлой половины вайшакхи, где строгий пост держат до самой ночи и почитание начинают лишь с её наступлением. Мантра к Нрисимхе сложена из трёх страшных примет — золотые волосы, глаза горящим огнём, когти твёрже ваджры, — но говорится она как просьба о прощении. Вещество обрядов здесь нарочно недолговечное: лингу лепят из теста и обливают панчамритой, лепёшку в обете камня пекут «в виде камня», банан же почитают растущим в роще, не срезая, и просят у него здоровья телу и красоты. Обет Ананты держат нитью с четырнадцатью узлами — женщина повязывает на левую руку, мужчина на правую, прошлогоднюю опускают в воду, — и длится он четырнадцать лет, а завершается кормлением четырнадцати брахманов. Панчагавья в обете брахмакурчи расписана по мастям: моча у бурой, навоз у чёрной, молоко у белой, простокваша у красной, масло у пёстрой. Шраддха тёмной чатурдаши иши совершается по тем, кому обычного поминовения не положено, — убитым ядом, оружием, водой, огнём, змеёй, зверем, молнией, и убийцам брахмана, — а долю прежде людей получают корова, пёс и ворон. Про Каши сказано, что Вишвешвара «сам почтил самого себя» и принял обет пашупаты: бог исполняет тот же обет, что и человек. Шиваратри описана без единого рассказа, одним чином, и лингу для неё разрешено слепить из земли. Плод же назван не одному исполнителю, а «совершающим, наставляющим, помогающим и одобряющим».

Полнолуния отданы богам, новолуния — предкам, и глава закрывает весь свод титхи. Савитри просят не у изображения, а у смоковницы, которую поливают и обвязывают нитью, — «пребывающая в смоковнице»; Парвати месяц созерцают в облике кукушки, златокрылой, с очами-самоцветами, и всё это время омываются во внешней воде. В полнолуние шраваны вяжут охранную повязку из двух горчиц и зёрен на лоскуте красной ткани, и вяжет её не сам обетующий, а рука брахмана; смысл дня назван прямо — годовое ведийское деяние, забытое, сделанное не по уставу или вовсе не сделанное, становится благосодеянным. Имя осеннего обета — прямая цитата: Махалакшми в полночь ходит по земле и спрашивает «кто бодрствует», и всё прочее служит одному — не заснуть. В карттике роют яму в четырнадцать пальцев, льют коровье молоко и опускают золотую рыбу с жемчужными глазами: молочный океан не описывают, а делают; а про огни сказано, что черви, мотыльки, комары и деревья, увидев их, больше не родятся — плод отдан зрителю, и человека в списке зрителей нет. Костёр пхальгуны объяснён трижды — ракшаси, пугавшая Прахладу, сожжение года, сожжение Камы, — и свод не выбирает: «обычай в мире многовиден». В новолуние урджи светильники ставят и в лавках, и в коровниках, коровам красят рога, а игра в кости даёт «плод года» одинаково при победе и при поражении. Кончается всё честной оговоркой: «и всюду есть особенность — она стоит в иной пуране».

Последняя глава пурва-бхаги замыкает рамку рассказа. Кумары, окончив беседу с Нарадой, идут к Шиве, слушают Шива-агаму, кланяются отцу и уходят в Бадари, а награда им назначена одна: обойдя все переправы, они «сами стали тиртхами» и ходят по мирам без конца. Нарада идёт тем же путём — от Кумаров к Брахме, оттуда на Кайласу, где под смоковницей в сто йоджан среди круга йогинов сидит Шива и первым делом спрашивает пришедшего о благополучии; ответ дан один: «милостью твоею всё у меня есть». Получив восьмичленную йогу, он уходит к Нараяне, ибо «предан хождению туда и обратно». Затем идёт хвала книге. Места, где её должно возглашать, названы вперемешку — обитель Шивы и храм Кешавы, Матхура и Канчи, Мост и Пушкары, — и перечень сам себя отменяет словами «на берегу реки, где бы то ни было»; так же перечислены и слушатели: почитатели Шивы, Вишну, Шакти, Солнца, Ганапати и просто держащиеся своего сословия и своей ступени. Хвала книге переходит в хвалу тому, кто её изъясняет, и раньше земли, слонов и колесниц ему предложены тело, ум и речь. Список «наилучших в своём роде» намеренно смешан: рядом с Гангой, Меру и Нараяной стоят пища, вода, корова, лицо, лук и дарбха. Кончается всё благословением — «мир да будет и благо да будет всем вам», — и последним стихом из врачебного словаря: Кали назван ядом, Хари — лекарством, а шёпот имени и почитание — способом его принимать.