Вторая половина рассказа о Дхруве, и в ней всё, что было завязано, развязывается.
Мальчик уходит на берег Ямуны, в Мадхувану, — туда, где через века встанет Матхура. По дороге он уже считает себя достигшим цели: самое лёгкое время — сразу после того, как узнал, что делать.
Он созерцает Вишну в себе, и тот входит во всё его существо; и тогда земля не может снести его тяжести. Сосредоточенная мысль оказывается весом: под ногою ребёнка оседает почва, трясутся горы, бурлят моря.
Боги сбивают его не громом, а приводят мать — сотканную из наваждения. Речь ей вложена такая, что не подкопаешься: всё правда и всё любовь. Ты меня оставляешь одну; тебе пять лет; всему своё время — сейчас игрушки, потом учение, потом жизнь в удовольствие, а подвиг оставь на старость. Под конец — угроза умереть у него на глазах. Сбивает не страх, а жалость к оставленному.
Ответ уместился в одну строку: «видя её, не видел». Потом были ракшасы, огонь, вой и крик из трёх глаголов — «убей, руби, съешь», — и они «не дошли до области чувств»: место, куда они били, было занято.
Боги идут жаловаться на ребёнка тому самому, кого ребёнок призывает. Они гадают, чего он хочет, и перечисляют одни только должности — иного вообразить не могут. Ответ прост: ничего этого он не просит.
Вишну является, довольный не подвигом, а тем, что мальчик полон им. И тут — самое сильное место истории в двух словах: мальчик открыл глаза. Снаружи оказался тот же, «которого видел в созерцании».
Ему предлагают любой дар — он просит дар говорить: ум мой принялся хвалить и не может, дай разумения. И Говинда касается его краем раковины — тем, чем производят звук. Мальчик заговорил Пуруша-суктой, гимном, которого никогда не учил; а посреди хвалы сам себя останавливает: «что же я тебе говорю? ты знаешь всё, что в сердце».
Он говорит: подвиг оправдался, потому что ты увиден. И слышит поправку, ради которой стоит перечесть это место: «тот плод подвига обретён, что я увидел тебя». Не ты добился взгляда — на тебя посмотрели.
Открывается и прошлое: он был брахманом и просто позавидовал блестящему другу-царевичу. Желание исполнилось в точности — и именно оно стало источником всего его горя.
Дар превосходит просьбу: сперва то, о чём он не просил (освобождение), потом место выше солнца, месяца, планет, созвездий и семерых мудрецов — опора всех светил, вокруг которой ходит небо. Имя, данное при рождении, сбылось: Дхрува значит «незыблемый». А рядом с ним, на тот же срок, поставлена звездою мать — та самая, которой его попрекали.
И Ушанас, наставник асуров, подводит итог, в котором больше половины сказано о ней: «кто способен описать её величие — сотворившую Дхруву во чреве своём?» Обида не опровергнута, а перевёрнута: выставленное позором стало предметом хвалы.
Три сравнения подряд, и все три взяты у растений.
Баньян и семя. Дерево, под которым помещается деревня, лежит в зёрнышке. При свёртывании мир возвращается туда же, откуда вышел, — и умещается.
Банан. Разберите ствол — и не найдёте сердцевины: он весь из свёрнутых листьев, слой за слоем, и ничего внутри. Так и вселенная: снимайте оболочку за оболочкой, а иного, кроме него, не окажется. Сравнение бесстрашное — оно ведь означает, что у мира нет собственного ядра.
А третье — не сравнение, а имя, и имя знаменитое. Хладини, сандхини, самвит — «услаждающая, утверждающая бытие и сознающая»: три стороны его собственной силы. Здесь сказано, что в нём они одно, не три.
И тут же различение, ради которого стих и стоит: смешанная сила, «дающая и усладу и жар», — не в нём. То есть радость с примесью боли, какую знаем мы, к нему не относится. У нас всякая услада приходит с ожогом; у него услада без примеси, потому что качеств в нём нет.