विष्णुपुराण

Книга начинается не с творения мира, а с двух людей: ученик спрашивает, учитель вспоминает. Майтрея, поклонившись, задаёт вопрос настолько широкий, что он и составляет оглавление всей пураны: откуда взялся мир, из чего он сделан, где был прежде и куда уйдёт; каковы размеры земли, морей и светил; что такое кальпы и юги и чем один век отличается от другого; как жить людям каждого сословия и уклада.

Но прежде чем ответить, Парашара рассказывает о себе, и рассказывает вещь тяжёлую. Его отца съел ракшас, подосланный чужой враждой, и юноша затеял жертву, на которой ракшасы гибли сотнями и без разбора. Остановил его не бог и не совесть, а дед — Васиштха, потерявший в этой истории сына. Доводы деда стоит прочесть целиком: не виновны ракшасы, ибо орудие не виновато; «гнев бывает у неразумных — у знающих откуда ему взяться?»; и, наконец, «кто кем убивается, если человек пожинает лишь им же содеянное?» — мстить попросту некому. А последний довод и вовсе не о законе, а о жалости: довольно сожжённых, «жалких и не сделавших зла», ибо «праведные держатся прощением».

Самое честное место главы — то, как Парашара остановился: не поняв и не остыв, а «из уважения к слову» деда. И то, что за это ему дали. Пришёл Пуластья — прародитель тех самых ракшасов, которых жгли, — и, поблагодарив за то, чего не случилось, дал два дара: знать все науки и стать составителем пураны. Право рассказать о происхождении мира получено не за учёность и не за подвиг, а за недоведённую до конца месть.

Заканчивается глава стихом, в который уложен ответ на весь вопрос: «Из Вишну возник мир, и в нём же он пребывает. Он — тот, кто держит и свёртывает этот мир; и мир — это он».

Главная глава первой амши и, вероятно, всей книги. Парашара сперва кланяется — и уже в поклонах видно, о чём пойдёт речь: имена идут парами противоположностей («и един и множествен», «и груб и тонок», «и непроявлен и проявлен»), а Брахма, Хари и Шива названы в одной строке и об одном. Затем он честно перечисляет цепь, по которой получил учение: Брахма — мудрецы — царь Пурукутса — Сарасвата — он сам.

Дальше идёт само учение. У Брахмана четыре облика: Муж (сознающее начало), непроявленная природа, проявленный мир и Время — причём Время здесь не пустой промежуток, а действующее лицо. О природе сказано, что она есть, но её нельзя ни увидеть, ни услышать, ни измерить, и что она «и сущее, и не-сущее» — как зерно, которое ещё не дерево, но уже и не ничто.

Творение начинается с того, что Бог возмущает природу, — и тут же дано сравнение, снимающее всякую грубость: как запах одною лишь близостью волнует ум, «а не оттого, что он что-то делает». Дальше разворачивание идёт ступенями, каждая внутри предыдущей, «как зерно в кожуре»: Великое (разум), самость, тонкие первоначала, стихии. У каждой стихии своё чувство, и качества накапливаются, так что земля ощутима всеми пятью. Порознь же стихии бессильны: «не сойдясь вполне, не смогли сотворить существ».

Сойдясь, они рождают мировое яйцо, растущее «как водяной пузырь», и описано оно по-родильному: Меру — плодная оболочка, горы — послед, моря — околоплодные воды. Вселенная, стало быть, не изготовлена, а выношена. Снаружи её обнимают семь покровов, каждый вдесятеро толще предыдущего, — «как ядро внутри кокосового ореха».

А заканчивается глава двумя утверждениями, ради которых стоило пройти весь путь. Первое: «один лишь владыка Джанардана принимает имя, состоящее из Брахмы, Вишну и Шивы» — три имени по трём делам, лицо одно. И второе, самое смелое: «творец, он творит себя самого». Мир не изделие, положенное рядом с мастером; творение — это разворачивание себя. Оттого он и «сотворяемое, и творец, и хранящий, и хранимый».

Глава начинается с честного возражения. Майтрея спрашивает: если Брахман бескачествен, чист и неизмерим, то как можно приписывать ему делание? Ответ короток и обходится без уловок: у всякого существа есть силы, и творение — это сила Брахмана, а не работа, которую он на себя взял; как у огня есть жар. Жар не приделан к огню и ничего к нему не прибавляет.

Попутно снята и другая помеха. Брахма в пуранах постоянно «рождается» — а он вечен. Сказано прямо: возникшим он называется иносказательно, по способу речи, как мы говорим «солнце встало».

Всё остальное — счёт времени, выстроенный снизу вверх и ни разу не сбившийся. Пятнадцать мигов — каштха, тридцать каштх — кала, тридцать кал — мухурта, тридцать мухурт — сутки. Мера взята не от звезды, а от века человека, которое моргает: миг выходит примерно в пятую долю секунды. Дальше год человека оказывается сутками богов, двенадцать тысяч божественных лет — четвероюжием (юги убывают: четыре, три, две, одна тысяча, и у каждой есть сумеречная кайма), тысяча четвероюжий — днём Брахмы, и в этом дне сменяются четырнадцать Ману.

Числа названы дважды, на божественный счёт и на человеческий, и сходятся точно: манвантара — 852 000 божественных лет, они же 306 720 000 человеческих. Пурана оговаривается даже о том, что сумма приведена «не считая прибавки» — так пишет счетовод, а не сказочник.

В конце дня три нижних мира выгорают; Махар-лока не горит, но раскаляется, и её обитатели, «измученные зноем», переселяются выше. Ночь равна дню: вода без берегов, спящий на змее — и йогины в Джане, которые всю ночь держат его в мысли.

А завершается глава адресом. Половина срока Брахмы уже прошла; прежняя половина кончилась кальпой Падма, нынешняя — первая кальпа новой половины и зовётся Вараха. Вся лестница из мигов затевалась ради этого «вот здесь».

Майтрея спрашивает не «зачем», а как именно был сотворён мир, — и ответом оказывается не чертёж, а рассказ о том, как Бог полез в воду за землёй.

Брахма просыпается после ночи и первым делом видит, что мир пуст. Тут же разобрано имя Нараяны: «нара» — во́ды, «аяна» — пристанище; он покоится на водах, которые сам же и произвёл. Землю в глубине он находит не всеведением, а рассудив, и принимает облик по делу: кабан роет и поднимает клыком. Тело его при этом сложено «из веды и жертвы».

Земля, увидев его на дне, просит без всякого богословия: «подними меня отсюда — ведь и прежде ты меня поднимал». Довод от памяти. Её песнь — одно из лучших мест первой амши: высшего облика не знает никто, но нисхождениям поклоняются даже боги; всё, что улавливается умом, глазом и разумом, — его облик; и заканчивается хвала честной оговоркой: «и то, чего я не сказала, — тоже ты».

Подъём описан подробно и без всякой торжественности. Он ревёт — и рёв его есть напев самана. Брызги от его дыхания долетают до Джана-локи и делают беспорочных мудрецов ещё чище, а подвижников сдувает во все стороны. Мудрецы стоят между волосками его тела, а он, вылезши, отряхивается, как всякая мокрая тварь.

Песнь мудрецов Джана-локи разбирает Вепря как жертвоприношение: веды — ноги, клык — жертвенный столб, язык — огонь, шерсть — трава дарбха. Земля на его клыке видится листком с приставшей тиной на морде вынырнувшего зверя. Тут же дан и ответ на вопрос, почему мы не видим, что всё есть Бог: мир не ложен — он есть знание, а видят его «в виде вещи»; помеха не в глазах, а в том, чем они замутнены.

Дело делается в один стих: поднял и положил. Земля держится на воде как лодка — потому что широка. Дальше идёт работа строителя: сравнять, расставить горы (те же, что сгорели прежде, и на прежних местах), разметить семь материков, надстроить четыре мира.

А кончается глава мыслью, из которой потом вырастет всё учение о делах и плодах: Бог в творении — лишь побудительная причина, толчок; главной же причиной каждой вещи оказывается её собственная сила. Как семя и садовник: отнимите одного из двух — дерева не будет.

Майтрея спрашивает не «кто сотворён», а с каким нравом — откуда у каждого рода свой склад. Ответ выходит одним из самых неожиданных мест книги.

Творец трижды остаётся недоволен. Сперва само собой, до всякого решения, выходит творение тьмы — недвижные: деревья, травы, горы, у которых нет света ни снаружи, ни внутри. Потом — «поперечный поток», звери, у которых, в отличие от дерева, уже есть самость: они «в незнании мнят себя знающими», и свет у них внутри есть, но они закрыты друг от друга. Потом — «восходящий поток», боги, которые не закрыты ни снаружи, ни внутри и состоят из довольства; и когда это удалось, «была у Брахмы радость».

И всё же годным признано не это. Годным назван нисходящий поток — люди, в которых все три качества сразу, оттого они «обильны страданием» и «делают снова и снова». Богам хорошо — и потому им некуда идти; человек назван садхака, «тот, кто может дойти». Страдание здесь не наказание, а цена подвижности.

Дальше идут девять творений списком, и восьмым стоит творение милости — названное и ясным, и косным разом: милость приходит и светом, и бедой. Стоит она после человека: раньше её некому было принять.

Затем — рождение четырёх родов, и рождаются они из тел, которые творец надевает и сбрасывает: асуры из бедра, боги из уст, предки — из мысли о себе как об отце, люди — из страсти. А брошенные тела не пропадают: они становятся ночью, днём, сумерками и рассветом. Оттого асуры сильны ночью, боги днём, предки в сумерки, люди на рассвете: каждый силён в веществе, из которого сделан.

Потом у Брахмы родится голод, от голода — гнев, и голодные твари бросаются на него. Одни кричат «оберегите его!» — от ракш они ракшасы; другие «съедим!» — от джакш они якши. Разряд определился не природой, а словом, сказанным в одну минуту.

Веды выходят из четырёх лиц на все стороны света — ни одна не первее другой, и все они сказаны, а не написаны. В списке домашних животных, между козой и овцой, стоит человек.

А кончается глава законом, ради которого всё написано: какие дела кто усвоил в прежнем творении, те же и усваивает опять. Никто ролей не распределял; каждый вернулся к своему занятию. И договорено до конца: человеку нравится то, к чему он приучен, — а значит, менять надо не вкус, а занятие.

Майтрея спрашивает о человеке — и притом не «кто выше», а с какими качествами и какое дело. Вся глава отвечает именно в этих двух словах.

Четыре сословия выходят из четырёх частей одного тела: уста — слово, грудь — защита, бёдра — труд, стопы — опора. Разряды выведены из состава качеств, а не из родословной, и все четыре — из одного тела. Тут же назван и смысл всей росписи: четверосословие устроено ради совершения жертвы и названо «орудием обряда». Орудие оценивают по тому, работает ли оно целиком: обряд не совершается тремя сословиями из четырёх.

Дальше — круг, которым держится мир: жертва питает богов, боги посылают дождь, дождь растит хлеб, хлеб кормит людей. Никто в этом круге не самодостаточен, включая богов. И сказано вскользь то, что весит много: из человеческого рождения обретают и небо, и избавление.

Первый уклад описан не богатством, а тем, что людям было не тесно: жили где пожелают, ничем не донимаемы, и в чистом уме прозревали знание, «именуемое Вишну». Ни обряда, ни подвига, ни наставника для этого не требовалось.

Потом Время — доля Хари — роняет скверну: страшную и при этом малую, самой малой крепости. Капля. Страшна она не силой, а тем, что растёт. Первый её росток — «захотелось», и сразу стало тесно: людей начали донимать жара и холод.

Оттуда и пошло всё привычное нам устройство жизни, и пурана честно называет поводы. Дом появился от холода и зноя. Земледелие — оттого, что еда перестала расти сама; идёт список из семнадцати круп, а он и есть доказательство перехода к труду: у того, кто ест что найдёт, списка нет. Ремесло названо «умением рук, рождённым трудом» — не даровано, а наработано. И только когда наладилось хозяйство, Брахма установил межу — устав. Закон здесь не начало общественной жизни, а поздняя надстройка: правила понадобились, когда стало что делить.

Первым плодом порчи названо не злодейство, а хула на обряд, и порядок дан точный: перестал — обругал — помешал другим — и лишь потом испортился весь.

Заканчивается глава росписью миров, и в ней важны не названия, а условия: обитель даётся не за принадлежность, а за исполнение. Ученику при наставнике назначена та же обитель, что восьмидесяти восьми тысячам воздержных мудрецов. А над всеми — довод, взятый с неба: солнце и луна, дойдя до края, возвращаются, а помышляющие о двенадцатисложном «не возвращаются и доныне». В преисподнюю же назначены всего два разряда — хулители обряда и бросившие своё дело: они разрывают одну и ту же цепь с разных её концов.

Глава родословная, но родословие здесь толковательное: почти каждое имя — не лицо, а свойство, и весь длинный список оказывается разбором того, из чего складывается жизнь.

Сперва отделены две вещи, которые легко спутать: орудия — чувства, ум, тело, произведённые из вещества, — и знающий поле, тот, кто ими пользуется. Явились они разом, не по очереди. И тут же оговорка, снимающая всякое величание: все существа, от богов до трав, пребывают «в области трёх качеств».

Творение застопорилось: сотворённые не умножались. Причина названа честно — первые сыновья, Санандана и прочие, оказались святы и потому бесполезны для дела, ради которого рождены: к ним «знание пришло само», они чужды влечения и зависти, и до продолжения рода им нет дела. Отец хотел одного, сыновья другого, и то и другое благо, а вместе не сходится. У Брахмы является гнев, способный сжечь три мира.

Из хмурой складки на лбу рождается Рудра — и оказывается наполовину женой, наполовину мужем. Из гнева вышла не сила уничтожения, а сила рождения. «Раздели себя», — говорит ему Брахма и исчезает: он, как и прежде, лишь толчок. Мужская половина делится на одиннадцать, женская — «на многое», обликами кроткими и грозными, тёмными и светлыми.

Затем Брахма ставит на владычество Сваямбхуву Ману — «то есть себя самого»; и всё человечество (манушья) названо по нему. Жена его Шатарупа — «стообразная», и названа она по подвигу, а не по красоте.

Дальше идут родословия, и читать их надо не по именам, а по связям. Ягья и Дакшина — Жертва и Плата — рождаются двойней, и от них происходят боги первой манвантары: боги не только питаются обрядом, но и рождены им. Тринадцать жён Дхармы — Доверие, Стойкость, Довольство, Разумение, Дело, Стыд, Покой — то, из чего сделана праведная жизнь, и во главе стоит Доверие, без которого не начинается остальное. От Доверия рождается Желание, от Питания — Жадность, от Дела — Наказание, Правление и Смирение; а Ликование оказывается внуком Закона: радость здесь не противница закона.

Родословие беды устроено так же: от Беззакония и Насилия — Ложь и Низость, от них — Страх и Преисподняя, дальше Обман рождает Смерть, а от Смерти родятся болезнь, старость, горе, жажда и гнев. И сказано главное: все они бесплодны. Зло умеет тянуться из себя, но произвести не может ничего.

А потом — поворот, ради которого всё писалось: смерть, болезнь, старость и страх названы обликами Вишну. Того же, кто хранит.

Заканчивается глава разбором четырёх свёртываний — сна Брахмы, смерти мира, ухода йогина «от знания» и того непрестанного, что идёт прямо сейчас, — и переносом всего сказанного внутрь: три силы обращаются в каждом теле, денно и нощно. Кто превзойдёт это троесилие, «не возвращается вновь».

Глава начинается одной из самых человеческих сцен в пуранах. В начале кальпы на лоне Брахмы является синевато-багряный младенец и звонко плачет. «Отчего ты плачешь?» — «Дай мне имя». Он плачет не от боли и не от страха, а оттого, что безымян: существу мало быть, ему надо быть кем-то. Имя дают прежде утешения — Рудра, «Ревущий», от самого этого плача. И он заплакал ещё семь раз, покуда не получил всех восьми имён.

Восьми именам даны восемь мест: солнце, вода, земля, ветер, огонь, пространство, месяц — и восьмым посвящённый брахман. Один человек у жертвенного огня занимает во вселенском теле то же место, что и солнце. Даны им и восемь жён — у огня Сваха, у посвящённого само Посвящение, — и восемь сыновей, по большей части планеты. Не «всё взаимосвязано», а куда конкретнее: всё в родстве.

В трёх строках, без единой подробности, пересказана история Сати: гнев на Дакшу, оставленное тело, новое рождение дочерью Химавата. И одно слово, которое всё держит: Хара взял в жёны Уму — «ту же самую». Тело оказалось одеждой, а не ею самой.

Затем Майтрея прямо ловит рассказчика на несходстве: как же так, ведь Шри вышла из молочного океана при пахтанье амриты, а ты говоришь, что она родилась у Бхригу? Пурана не прячет нестыковку — она вытаскивает её наружу, и ответ выходит в двадцать раз длиннее вопроса.

Ответ снимает сам вопрос: она вечна и от него неотлучна. Дальше идёт длинная череда пар, и устроены они все одинаково: он — то, что стоит за, она — то, в чём это выходит наружу. Он смысл — она слово, он закон — она доброе дело, он огонь — она возглас, которым в огонь подают. Месяц и его сияние: разделить нельзя даже мысленно. Океан и прибой: до самого океана мы не достаём, а прибой — вот он. Лиана и дерево. Войско и военачальник — причём сила это она. И наконец попросту: жених и невеста.

В перечень попали и жажда с алчбой — те самые, что в прошлой главе стояли среди порождений Смерти. Испорченного вещества в мире нет; есть неверное направление.

А кончается всё чертой под двадцатью стихами: «да к чему тут долгая речь?» Среди богов, зверей, людей и прочих всё мужское — Хари, всё женское — Шри, и кроме этих двоих нет ничего.

Самая длинная глава первой амши — и одна из самых известных во всём предании. Начинается она с ничтожного повода: с цветов.

Дурвасас, «частица Шанкары», держащий обет юродства, выпрашивает у видьядхари дивный венок и носит его на голове. Встретив Индру на слоне, он бросает венок ему — как безумный, иначе он и не может. Индра принимает и вежливо возлагает венок на голову Айраваты; слон, у которого течка и глаза застило, нюхает венок и швыряет наземь. Никто не злодействовал: один был чудаковат, другой невнимателен, третий — зверь. Так и случаются большие беды.

Проклятие произнесено, и в нём точно назван состав обиды: венок был «вместилищем Удачи», а с ним обошлись как с цветами. Индра соскакивает со слона и просит прощения — и слышит в ответ одно из самых поразительных признаний в пуранах: «я не мягкосердечен, и прощение меня не посещает». Дурвасас даже объясняет, откуда взялась спесь Индры: другие мудрецы, «чья суть — сострадание», его избаловали.

Уход Удачи описан трезво. Оскудели злаки — но важнее, что перестали приносить жертвы и подавать: пропала не возможность, а охота. «На самое ничтожное смотрели с вожделением». И теорема без утешения: где крепость, там Лакшми, а крепость следует за достатком. Нужда портит человека.

Асуры, пошедшие войной, описаны теми же словами, что и боги: они тоже лишены удачи. Дерутся двое обнищавших. Оттого пахтать океан им придётся вместе.

Брахма отсылает богов выше себя и вслух признаёт: высшей обители Вишну «не знают ни боги, ни мудрецы, ни я, ни Шанкара», — а видна она в слоге «ом». Просят все об одном: приди нам во взор. Ни победы, ни власти никто не просит.

Совет, который даёт явившийся Вишну, содержит обман, и пурана этого не прячет. Но амрита и не пойдёт впрок тому, кто берёт её для себя. Богов ставят у хвоста змея, асуров — у головы: место почётнее, только у самой пасти. Их гордость сама поставила их туда. Тот же выдох оказывается для одних огнём, для других дождём.

Самого его при этой работе — пять обликов разом: черепаха под горой, тянущий змея со стороны богов, тянущий со стороны асуров, огромная тяжесть сверху и ещё один, «которого не видели ни боги, ни асуры». Из пяти его дел четыре таковы, что их не видно.

Из океана выходит корова, хмель, дерево с дивным запахом, красавицы, месяц — и яд: из того же океана, что и всё остальное. Потом Дханвантари с сосудом, а потом — она, на распустившемся лотосе и с лотосом в руке. Её омывают слоны сторон света, и на глазах у всех богов она восходит на грудь Хари: не отданная и не разыгранная.

Возвращение Удачи описано не золотом, а порядком: солнце пошло своим путём, и «у всех существ явилось помышление о должном». Достаток здесь — не изобилие, а исправность.

Хвала Индры говорит вещь неприятную и верную: достоинства приходят вслед за удачей, а не наоборот. Один и тот же человек при удаче решителен, при неудаче безрассуден. Оттого все двенадцать его прошений — об одном: не покидай. А два дара, которые ему позволено выбрать, он просит не себе: за весь мир и за всех, кто будет молиться после него.

Заканчивается глава ответом на вопрос восьмой главы: Шри рождалась и у Бхригу, и в океане, и всякий раз, как нисходит он, — тело своё она делает сообразным его телу.

Короткая родословная глава, подхватывающая нить седьмой: кто у кого родился в домах девяти мудрецов. Читать её стоит по именам, потому что почти каждое имя — значащее.

Дхатри и Видхатри — Устроитель и Распорядитель — женятся на дочерях горы Меру, которых зовут Простор и Порядок: без места и без правила ничего не устроишь. В перечне мимоходом, между отцом и сыном, назван Маркандея — тот, кто пережил конец кальпы; родословия пуран великих из ряда не выделяют.

Четыре дочери Ангираса — Синивали, Куху, Рака и Анумати — это четыре ночи лунного месяца, от новолуния до полнолуния. И названы они дочерьми Памяти, что точнее, чем кажется: лунные дни существуют только для того, кто ведёт счёт. Календарь есть дитя памяти.

У жены по имени Незлобивость родились месяц Сома, великий йогин Даттатрея — и Дурвасас, чей гнев только что обрушил три мира. Дети не выходят по мерке родителей.

Жена Крату, Смирение, родила шестьдесят тысяч валакхильев — мудрецов ростом с фалангу большого пальца, сияющих как пылающее солнце. Сила подвига не соразмерна росту подвижника.

Семеро сыновей Васиштхи — это Большая Медведица; и, как сказано в третьей главе, семёрка эта сменяется при каждой манвантаре. Звезда здесь — должность, которую занимают на срок.

Огонь назван старшим сыном Брахмы и носит имя Абхимани, «присваивающий»: чего коснётся, то станет огнём. Трое его сыновей — огонь обряда, огонь от трения и молния; всего огней насчитано сорок девять — число не круглое, а сосчитанное.

А кончается глава обещанием, подобранным по существу: кто с доверием памятует этот список, не остаётся бездетным. За список рождений — награда рождением; род продолжается там, где о нём помнят.

Самый известный рассказ первой амши, и начинается он с домашней сцены.

У царя Уттанапады две жены: Суручи — «то, что нравится» — любимая, и Сунити — «то, что правильно» — главная по закону. Царь выбрал вкус, а не правильность. Сын Суручи Уттама сидит у отца на коленях; Дхрува подходит с любовью, чтобы обняться, — и отец, при Суручи, просто не отзывается. Начинается всё не с жестокости, а с малодушия.

Тут заговаривает Суручи, и речь её замечательна тем, что в ней нет ни слова лжи: ты не был в моём чреве; правда, и ты его сын, — но не мною выношен; трон подобает только моему сыну; зачем ты себя мучишь? Обида нанесена одной правдой, произнесённой вслух при отце.

Мальчик уходит к матери — с гневом, но с чуть вздрагивающей губой. Сунити сажает его на колени, то есть даёт ровно то, в чём отказали. И тоже не утешает ложью: «правду сказала Суручи». Она признаёт своё положение («называюсь женою лишь по имени») и не щадит сына («ты родился с малой заслугой»). Зато говорит то, что стоит выучить: сделанного тобою прежде никто не отнимет, а несделанного никто не даст. И совет её — не месть и не терпение, а работа: будь добронравен и полезен живым, ибо «как во́ды стекают в низину, так удачи приходят к достойному».

Ответ ребёнка поворачивает весь рассказ. Он честно говорит, что утешение не подействовало; от трона отказывается по-настоящему («пусть Уттама обретёт его, пусть так и будет» — брат ни в чём не виноват); и произносит два слова, ради которых написана глава: «не хочу места, данного другим» и «хочу того места, которого не достиг и отец мой».

В роще за городом он застаёт семерых мудрецов, «пришедших прежде него». Они проверяют почти по-врачебному: отец жив, разлуки нет, недуга нет — откуда же нирведа у четырёхлетнего? Выслушав, говорят между собой: «каков кшатрийский пыл: сказанное мачехой не уходит у него из сердца» — и это разом похвала и диагноз.

Они говорят с ребёнком как со взрослым: «что ты решил? чем нам тебе пособить?» И он отвечает так же: не богатства и не царства — места, какого прежде не занимал никто.

Шестеро отвечают одно и то же, каждый со своей стороны; а Васиштха единственный называет его просьбу маленькой: получишь всё, чего пожелаешь, — что уж говорить о месте в трёх мирах. Не «умерь желание», а «проси больше».

Почитание начинается не с мантры: сперва отврати мысль от всякого внешнего предмета, потом поставь её неподвижно. И только тогда — ом намо васудевая. А напоследок сказано то, от чего вся сцена делается иной: эту молитву повторял дед его, Сваямбхува Ману. Отец не пустил его на колени; дед оставил ему кое-что получше.

Вторая половина рассказа о Дхруве, и в ней всё, что было завязано, развязывается.

Мальчик уходит на берег Ямуны, в Мадхувану, — туда, где через века встанет Матхура. По дороге он уже считает себя достигшим цели: самое лёгкое время — сразу после того, как узнал, что делать.

Он созерцает Вишну в себе, и тот входит во всё его существо; и тогда земля не может снести его тяжести. Сосредоточенная мысль оказывается весом: под ногою ребёнка оседает почва, трясутся горы, бурлят моря.

Боги сбивают его не громом, а приводят мать — сотканную из наваждения. Речь ей вложена такая, что не подкопаешься: всё правда и всё любовь. Ты меня оставляешь одну; тебе пять лет; всему своё время — сейчас игрушки, потом учение, потом жизнь в удовольствие, а подвиг оставь на старость. Под конец — угроза умереть у него на глазах. Сбивает не страх, а жалость к оставленному.

Ответ уместился в одну строку: «видя её, не видел». Потом были ракшасы, огонь, вой и крик из трёх глаголов — «убей, руби, съешь», — и они «не дошли до области чувств»: место, куда они били, было занято.

Боги идут жаловаться на ребёнка тому самому, кого ребёнок призывает. Они гадают, чего он хочет, и перечисляют одни только должности — иного вообразить не могут. Ответ прост: ничего этого он не просит.

Вишну является, довольный не подвигом, а тем, что мальчик полон им. И тут — самое сильное место истории в двух словах: мальчик открыл глаза. Снаружи оказался тот же, «которого видел в созерцании».

Ему предлагают любой дар — он просит дар говорить: ум мой принялся хвалить и не может, дай разумения. И Говинда касается его краем раковины — тем, чем производят звук. Мальчик заговорил Пуруша-суктой, гимном, которого никогда не учил; а посреди хвалы сам себя останавливает: «что же я тебе говорю? ты знаешь всё, что в сердце».

Он говорит: подвиг оправдался, потому что ты увиден. И слышит поправку, ради которой стоит перечесть это место: «тот плод подвига обретён, что я увидел тебя». Не ты добился взгляда — на тебя посмотрели.

Открывается и прошлое: он был брахманом и просто позавидовал блестящему другу-царевичу. Желание исполнилось в точности — и именно оно стало источником всего его горя.

Дар превосходит просьбу: сперва то, о чём он не просил (освобождение), потом место выше солнца, месяца, планет, созвездий и семерых мудрецов — опора всех светил, вокруг которой ходит небо. Имя, данное при рождении, сбылось: Дхрува значит «незыблемый». А рядом с ним, на тот же срок, поставлена звездою мать — та самая, которой его попрекали.

И Ушанас, наставник асуров, подводит итог, в котором больше половины сказано о ней: «кто способен описать её величие — сотворившую Дхруву во чреве своём?» Обида не опровергнута, а перевёрнута: выставленное позором стало предметом хвалы.

Глава о том, откуда взялся первый настоящий царь — и заодно о том, откуда взялись пашня, сёла и торговля.

Вена родился дурным «от самого рождения»: он внук Смерти по матери, и пурана называет это прямо — не всё в человеке нажито им самим. Взойдя на царство, он повелел: не приносить жертв, не возливать, не подавать. Заметьте третий запрет: милостыню он запретил заодно с обрядом, потому что и то и другое — отдавание, а ему невыносимо, что что-то уходит из рук.

Довод его не глуп: в теле царя пребывают все боги, значит, чтить надо меня. Он спутал вместилище с содержимым. Мудрецы отвечают одной строкой: весь этот мир есть плод возлияний, — ты запрещаешь не обряд, а то, чем мир держится. И убивают его травинками куши, очищенными мантрами, — «убитого уже прежде» собственной хулой.

Тут же они видят, что вышло: повсюду пыль. В безвластии бедствующие начали отнимать чужое; и те, кого спросили, отвечают спокойно, потому что сами уже воры. Дурной царь плох, но безвластие хуже.

Из бедра убитого выходит вся его скверна — в виде человека, которому говорят «сядь» (нишида), отчего он и зовётся Нишадой. Он не грех, а вынос греха: тело очистилось через него. А из правой руки выходит Притху — сияющий, с луком и панцирем, павшими с неба. И первое, что делает этот сын, — вытаскивает отца из ада: ад зовётся пут, сын — путра, «спасающий от пута».

Имя царя выведено из чувства подданных: раджа — от корня «радовать». Отец их не расположил, а этот расположил; у Вены была должность, но не было имени.

Самое замечательное место главы — с певцами. Сута и Магадха отказываются петь: царю день от роду, дел нет, славить не за что. Мудрецы отвечают: пойте о том, что он ещё сделает. И царь, услышав хвалу за несовершённое, решает: каким меня описали — таким я и стану. Лесть обратилась в задание, а перечень достоинств — в перечень обязанностей, вплоть до самой трудной: в суде быть равным к врагу и к другу.

Потом приходит голод: злаки не погибли, а поглощены самою землёю — при безвластии сеять было незачем. Царь с луком гонится за Землёю через все миры, и даже Брахма-лока её не укрывает. Она ссылается на грех убийства женщины, он — на закон защиты многих; она спрашивает, на чём же тогда будут стоять его люди, — и он отвечает, что будет держать их сам. Тогда она сдаётся — и говорит слова, стоящие целой главы: верным способом начатые предприятия удаются все.

Условия её деловые: дай телёнка (корова доится от любви к нему, а не от нажима) и сделай меня ровною (иначе молоко стечёт). Царь концом лука сдвигает горы — и на выровненной земле впервые появляются сёла и города, посевы, скотоводство, пахота и торговые пути: «начиная с сына Вены — всё это и возникло».

Телёнком поставлен первый человек, Сваямбхува Ману; доит царь в собственную руку. А потом приходят доить все — боги, горы, деревья, предки, — и у каждого свой телёнок и свой сосуд: одна корова, а молоко у всех разное.

Родословие Притху доходит до царя по имени Прачинабархис — «тот, у кого священная трава разложена концами на восток». От него не осталось ни завоеваний, ни построек: осталось то, как он клал траву, и этого хватило, чтобы имя вошло в предание.

У него десять сыновей, Прачетасов, лучших в науке лука, — и всё, что они делают, они делают вместе. Отец передаёт им поручение, полученное от Брахмы: умножить живущих. Он не приказывает, а объясняет, и прибавляет довод «к радости моей». Сыновья отвечают сперва «так и будет», и только потом спрашивают: каким делом стать нам к этому способными?

Ответ отца ставит одно правило как единственное: почтите Вишну — иначе никак. И перечислены четыре цели, ради которых люди вообще что-либо делают, — закон, достаток, желание и избавление; для всех четырёх способ один. Обычное деление на мирское и духовное здесь снимается: род продолжают тем же, чем достигают свободы.

И они уходят на дно океана на десять тысяч лет — и всё это время славят. Подвиг их не в терпении, а в повторении; кончилось тем, что они «стали полны им».

Сама хвала — из лучших в книге. Сперва поклон тому, в ком вечное основание всех речений: прежде чем славить, кланяются тому, чем возможно славить. Потом стихии, и каждая описана не тем, какова она на вид, а тем, что делает: у бесформенного первый облик — день; луна убывает, потому что её пьют боги и предки; от солнца не только зной, но и стужа, и дождь; работа пространства одна — расступиться, чтобы было где быть. Потом чувства: они берут предмет, внутреннее орудие передаёт его душе, — и он оказывается во всех трёх местах разом.

А кончается хвала тридцатью отрицаниями подряд: ни длинное, ни короткое, без ветра, без запаха, без глаз, без речи, без ума — и дальше отнимается то, что мы считали хорошим: без имени и рода, без удовольствия, без сияния. Последним отнято время: «в ней нет ни прежде, ни после». Всё это сказано затем, чтобы дойти честно до последней строки: не доступна ни языку, ни глазу.

Он является им в глубине вод, на Гаруде, и говорит: проси что хочешь. После десяти тысяч лет под водой можно было просить бессмертия или освобождения. Они просят то, что наказал отец.

Самая длинная глава амши, и внутри неё — несколько отдельных повестей.

Пока Прачетасы молились на дне океана, земля заросла: стоило перестать смотреть — и лес закрыл небо. Деревья названы бедствием, а не красотой; вышедшие из воды братья выдыхают ветер и огонь и выжигают лес. Мир заключает месяц — и не уговорами, а браком: он приводит деву Маришу, которую вырастил заранее, зная будущее. Мир был подготовлен раньше, чем началась война.

Дальше — повесть о Канду и Прамлоче, одно из самых печальных мест книги. Апсара, посланная Индрой, просит отпустить её; мудрец отвечает: «останься ещё несколько дней». Проходит сто лет. Потом «побудь мгновение» — и ещё двести. Она остаётся уже не по заданию, а от жалости и «зная боль обманутой приязни». А любовь его была «новой и новой» каждый день — со стороны счастье, на деле ловушка: не осталось ни одной зарубки, по которой отсчитать время.

Однажды он выбегает из хижины — боясь опоздать к вечерней молитве. Пропустивший девятьсот лет суетится из-за четверти часа. Она называет срок с бухгалтерской точностью: девятьсот семь лет, шесть месяцев и три дня — она вела счёт. В самоукорении его два голоса: справедливый («мысль моя похищена») и привычная отговорка («женщины сотворены для обольщения»). Но лучшее он говорит сам: «какая на тебе вина? вина всецело моя». И тут же снова бранит: он понял, но не остыл.

Она улетает, отирая пот древесными листьями, — и дитя выходит вместе с потом. Деревья принимают, ветер собирает в одно, месяц вскармливает лучами. Пять родителей, и ни один не растил её нарочно.

А кем была Мариша прежде? Вдовой в юности и бездетной. Она просила у Вишну мужей, сына — и, среди прочего, «да буду рождена не из чрева». Жуткое рождение из пота оказалось исполнением её собственной просьбы; ссора Прачетасов с деревьями и девятьсот лет Канду были устройством её дара.

От неё рождается Дакша, и с этого места «живущие рождаются от соития», а прежде дети бывали «от помысла, от взгляда, от прикосновения» — та же лестница убывания, что и в шестой главе.

Пять тысяч его сыновей губит Нарада одним безупречным доводом: как вы будете творить, не измерив земли? Задача поставлена так, что выполнить нельзя, а бросить стыдно, — и они уходят и «не возвращаются, как реки из морей». Следующая тысяча уходит искать братьев; отсюда правило: брат, ушедший на поиски брата, пропадает.

Потом идут родословия, где имя матери и есть имя потомства, где у молнии, у гимна и у оружия есть отцы, где у Полярной звезды сын — Время, гонитель миров (неподвижное порождает время: от него отсчитывают), а мать зодчего богов — целомудренная йогиня, «обходящая мир непривязанной». Боги сами решают родиться и договариваются об этом на совете; и о всех них сказано: как у солнца восход и заход, так и сонмы богов из юги в югу.

А кончается глава появлением Прахлады — скупо, посреди перечня имён. Огонь не сжёг, оружие не рассекло, горы не раздавили, слоны сломали о его грудь бивни и потеряли течку. Он ничего не делал: единственное его действие — он помнил. И после всех пыток о нём сказано не «был храбр», а «ровен сердцем ко всем, к другому — как к себе».

Короткая глава, целиком состоящая из одного вопроса. Пурана не торопится начинать рассказ: сперва она даёт слушателю выговорить, чего он хочет.

Майтрея перечисляет всё, что уже слышал, — огонь, оружие, океан, горы, змей, слонов, заклятие, тысячу наваждений, яд, — и десять раз повторяет одно слово: «зачем?», «отчего?», «по какой причине?» Он спрашивает не о том, как мальчик уцелел, а о том, за что за него взялись.

И в конце вопрос поставлен окончательно, так, что подготавливает весь дальнейший рассказ:

«Нет любопытства в том, что дайтьи его не убили» — кто способен низвергнуть того, кто не отвлекается умом от Вишну? Чудо тут ни при чём. Непонятно другое: как вообще можно было возненавидеть его — праведного, беззлобного, доброго, да притом своего, рождённого в том же роду? Ведь великие духом не наносят удара даже противнику, если он таков; что уж говорить о своём.

Вопрос этот важнее ответа: он показывает, что настоящая загадка этой истории — не неуязвимость Прахлады, а ненависть его отца.

Власть Хираньякашипу описана не завоеваниями, а списком занятых должностей: он сам Индра, сам солнце, сам ветер, сам Яма, сам казначей. Он не отменил богов — он занял их места, оставив имена; а боги бродят по земле, притворяясь людьми.

Всё начинается с обычного вопроса ребёнку, вернувшемуся из школы: прочитай, что выучил. И мальчик читает один стих — «склонился я пред Неколебимым», в котором нет ни слова против отца. Но отец, у которого все должности мира, слышит, что сын склонился перед кем-то другим.

Первый удар приходится по учителю («брахман только по имени»): искать, кто научил, легче, чем поверить, что ребёнок додумался сам. Учитель отвечает просто: не я. А мальчик переворачивает вопрос: наставляющий всех один, и он в сердце.

Дальше они говорят о разном. Отца задевает не имя Вишну, а то, что это сказано при нём («здесь, дерзко, передо мною»); сын же говорит не о том, кто главнее, а о том, что есть. И произносит то, за что его погубят: «не только мой, но и твой» — он не отнимает, а включает.

Потом идут казни, и каждый раз мальчик объясняет отцу, что происходит. Оружие: он не просит пощады, а произносит клятву правдой — и просит не за себя, а чтобы «оружия не одолели вас». Змеи: он не превозмогает боль, он не сознаёт тела, и палачи докладывают, что у них сломаны клыки, а у него цела кожа. Слоны: «бивни сломались — но это не моя сила». Костёр: «батюшка, этот огонь меня не жжёт; я вижу здесь прохладные лица сторон света, устланные лотосами».

Жрецы выторговывают ему жизнь доводом пользы — не «жечь ребёнка дурно», а «не трать гнев на мальчика, трать на богов». Его возвращают в школу переучиваться — и он превращает школу дайтьев в собственную.

Его наставление сверстникам — лучшее в главе. Что мы зовём счастьем? Утоление голода, жажды, холода — всякий раз прекращение неудобства; наше счастье не вещь, а вычитание страдания, и затёкшему телу даже удар кажется удовольствием. Сколько заведёшь владений, столько вложишь себе страдания: милые уму связи — колышки, вбиваемые в сердце; и что в доме, то и в уме, где бы ты ни был.

Вся жизнь разыграна им в трёх репликах: «начну, когда вырасту», «начну, когда состарюсь», «что я теперь сделаю, если не сделал, когда мог». Каждая разумна на своём месте, губит их порядок; и вывод — начинать надо в детстве, потому что другого времени не будет.

Потом перебраны все случаи, какие бывают: всем плохо — ненавидеть некого; другим хорошо, а мне плохо — радуйся; меня ненавидят — они тоже достойны жалости. Это говорит тот, кого травили змеями и жгли.

А кончается наставление строкой, которую стоит помнить целиком: «ровность и есть почитание Неколебимого». Не «почитай, и станешь ровным», а сама ровность и есть почитание — определение самое короткое и самое проверяемое.

Способ убийства меняется на худший: теперь тайком, в еде. Мальчик не проверяет пищу и не отказывается есть — он её освящает, произнося над ней имя, как поступил бы над любым обедом. И сказано точно: яд был обессилен именованием, а не желудком.

Затем приходят жрецы, и уговаривают доводом, который для них самый естественный: зачем тебе кто-то ещё при таком отце? Довод не глуп, и ссылка их на закон верна — отец есть высший из наставников. Но одна фраза выдаёт всё их устройство мысли: «что тебе в Бесконечном?» — спрошено о пользе.

Ответ мальчика — образец того, как надо отвечать старшим. Он сперва соглашается со всем, с чем можно согласиться: род достохвален, отец превосходнейший, отец — наставник, «и в этом я не провинюсь». И оставляет одну точку, где не уступит, — и та не про отца: «слово это не имеет смысла». Потом умолкает, «связанный почтением», а потом смеётся и повторяет их фразу вслух: он расслышал, как она звучит со стороны.

Разбор его — счёт по пунктам. Целей у человека четыре, больше не бывает, и все четыре от него: закон получили Маричи и Дакша, достаток и желание — другие, освобождение — третьи; из одного корня и власть, и знание, и потомство, и дела. Он не отделяет высокого от низкого. А кончает почтением: «скажите сами, хорошо это или нехорошо; различение у нас невелико».

Просит он прощения не за слова, а за тон. Жрецы же в ответ раскрывают свою прежнюю доброту: «мы тебя спасли — с тем, что впредь ты так говорить не будешь». Оказывается, это была сделка.

И на угрозу заклятием он отвечает вопросом, бьющим в основание всякой угрозы: «кто и кем охраняется? кто и кем убивается?» — прибавляя, впрочем, что делать доброе всё равно надо: последствия не в твоих руках, а дело — в твоих.

Трезубец критьи, коснувшись его сердца, разбивается и раскалывается на сто частей: «где в сердце пребывает Хари, ломается и перун». А заклятие, не найдя кого убить, поворачивается на пославших.

И тут — лучшее место всей повести. Мальчик бросается на помощь тем, кто только что наслал на него смерть. Молитва его — три клятвы правдой, и последняя самая тяжёлая: он перечисляет поимённо все покушения — яд, огонь, слонов, змей, — ничего не забыв, и говорит: «к ним и к дружеской стороне я равен». Ровность поверяется не забвением обид, а памятью о них.

Они встают невредимыми и благословляют его — совершенно обыкновенно: долгой жизни, детей, внуков, богатства. Так желают всякому мальчику в любом доме.

Отец наконец спрашивает по существу: выучил или родился таким? Другого он вообразить не может. Ответ отсекает обе возможности и прибавляет третью: мощь эта общая — «для всякого, у кого в сердце Неколебимый». Отец искал у сына тайну, а услышал, что тайны нет.

И объяснена неуязвимость не чудом, а отсутствием причины: беда приходит от причины, причина беды — вред другому, вреда я не причинял. Мерка при этом скромная и проверяемая: не замышлять другим злого, как не замышляешь себе. А вывод неожиданный: надлежит творить «непреложную преданность ко всем существам», ибо Хари состоит из всех существ, и другого способа быть преданным нет.

В ответ его сбрасывают со стойоджанного дворца — и земля, носительница мира, подходит и подхватывает того, кто несёт в сердце носителя мира. Потом наёмный чародей Шамбара насылает тысячу чар (мальчик беззлобен и к нему), и диск отбивает их одну за одной. Потом иссушающий ветер входит внутрь — и пребывающий в сердце выпивает его. А перебив тысячу чар, мальчик просто идёт в школу.

Там его учат науке правления, составленной наставником асуров, и отец устраивает ему безупречный экзамен, кончая словами: «желаю узнать твой помысел». Ответ Прахлады образцов по форме — «всё преподано и мною усвоено» — и неотразим по существу: четыре средства политики существуют для обхождения с друзьями и врагами, но я не вижу самих друзей и врагов; если нет предмета, на что надобны средства?

Тут же даны два определения, ради которых стоит читать главу: «дело — то, которое не ведёт к узам; знание — то, которое ведёт к освобождению; иное дело — маета, иное знание — ремесленная ловкость». И образ, объясняющий путаницу: дитя принимает светляка за огонь.

А разбор политики он завершает доводом из жизни: у тупых и нехрабрых бывают царства, значит, причина достатка не усилия, а доля; хочешь удачи — старайся в заслугах, хочешь свободы — в ровности.

Отец бьёт его ногою в грудь и проговаривается, чего боится: «иначе все миры и все дайтьи последуют мнению этого глупца». Вот и разгадка, которую искал Майтрея: страшен не сын, а его слово.

Связанного, брошенного в море, его колебание заставляет океан выйти из берегов; отец, отдавая последний приказ, вслух перечисляет все восемь своих поражений и меняет приговор на «пусть лежит тысячу лет» — а это уже признание бессилия.

Заваленный горами на дне океана, мальчик в час ежедневного обряда читает обычную молитву. В его описи мира боги и муравьи стоят рядом. Он говорит: «ты — знание и неведение, правда и неправда, яд и амрита» — у лжи нет своего вещества.

А кончается всё переходом на первое лицо: «по всепроникновению Бесконечного — он и есть я; из меня всё, я — всё, во мне всё». Отец добивался, чтобы сын сказал «я — владыка». Сын это и произнёс — только перестав считать себя отдельным.

Узы спадают не оттого, что он их разорвал. Порядок иной: он забыл себя, забыв — наполнился, наполнившись — шевельнулся, и путы лопнули сами. Связанного больше нет: есть тот, кого связать нечем.

Выйдя из-под гор, он вспоминает себя: «я Прахлада». Пережитое не оставило его безумным и не отменило его лица. Хвала его вся построена на парах противоположностей — грубый и тонкий, явный и неявный, вечный и невечный, — потому что всякое определение отсекает, а поставленные рядом оба они показывают, что описание не работает. И вершина: «кто стал всем и не стал всем» — причина не растворяется в следствии.

При явлении Вишну тот, кто только что говорил «я — Высшая Душа», встаёт с трепетом и сбивается, без счёта повторяя одно и то же. Первая его просьба — не дар, а ещё один взгляд.

А когда позволено просить чего угодно, он просит двух вещей. Первая: в каких бы тысячах лон я ни рождался, да будет там преданность — он не просит не рождаться, ему всё равно где, лишь бы не потерять. Вторая, самая тонкая просьба амши: пусть та цепкость, с какой неразличающие липнут к усладам, будет у меня — к тебе. Он просит не нового чувства, а чтобы обычная человеческая хватка переменила предмет.

Потом ему предлагают избрать ещё дар — и он просит за отца. Не общими словами: он перечисляет по пунктам оружие, огонь, змей, яд в пище, море, камни — обвинение подано вместе с прошением о помиловании. И просит прощения не за обиду себе, а за ненависть к Богу.

Сцена примирения — самая тёплая во всей амше: отец обонял его голову, как делают с младенцами, и сказал только: «ты жив, дитя!»

А про Нарасимху — самое знаменитое явление этой истории — сказано придаточным оборотом: «когда отец был приведён к успокоению Вишну в облике Человекольва». Ни столба, ни порога, ни когтей. Эта пурана рассказывает не о том, как Бог разрывает демона, а о мальчике, который его отмолил.

Конец жизни Прахлады обыкновенен и полон: царство, дети, внуки, власть — и, когда должность исчерпалась, тихий уход. А слушателю обещано ровно то, что было в повести: как Хари охранял Прахладу, так охраняет и его, — а Прахладу ведь жгли, травили и заваливали горами. Охрана не в том, что беды не пришли, а в том, что они не смогли повредить.