Майтрея спрашивает не «зачем», а как именно был сотворён мир, — и ответом оказывается не чертёж, а рассказ о том, как Бог полез в воду за землёй.
Брахма просыпается после ночи и первым делом видит, что мир пуст. Тут же разобрано имя Нараяны: «нара» — во́ды, «аяна» — пристанище; он покоится на водах, которые сам же и произвёл. Землю в глубине он находит не всеведением, а рассудив, и принимает облик по делу: кабан роет и поднимает клыком. Тело его при этом сложено «из веды и жертвы».
Земля, увидев его на дне, просит без всякого богословия: «подними меня отсюда — ведь и прежде ты меня поднимал». Довод от памяти. Её песнь — одно из лучших мест первой амши: высшего облика не знает никто, но нисхождениям поклоняются даже боги; всё, что улавливается умом, глазом и разумом, — его облик; и заканчивается хвала честной оговоркой: «и то, чего я не сказала, — тоже ты».
Подъём описан подробно и без всякой торжественности. Он ревёт — и рёв его есть напев самана. Брызги от его дыхания долетают до Джана-локи и делают беспорочных мудрецов ещё чище, а подвижников сдувает во все стороны. Мудрецы стоят между волосками его тела, а он, вылезши, отряхивается, как всякая мокрая тварь.
Песнь мудрецов Джана-локи разбирает Вепря как жертвоприношение: веды — ноги, клык — жертвенный столб, язык — огонь, шерсть — трава дарбха. Земля на его клыке видится листком с приставшей тиной на морде вынырнувшего зверя. Тут же дан и ответ на вопрос, почему мы не видим, что всё есть Бог: мир не ложен — он есть знание, а видят его «в виде вещи»; помеха не в глазах, а в том, чем они замутнены.
Дело делается в один стих: поднял и положил. Земля держится на воде как лодка — потому что широка. Дальше идёт работа строителя: сравнять, расставить горы (те же, что сгорели прежде, и на прежних местах), разметить семь материков, надстроить четыре мира.
А кончается глава мыслью, из которой потом вырастет всё учение о делах и плодах: Бог в творении — лишь побудительная причина, толчок; главной же причиной каждой вещи оказывается её собственная сила. Как семя и садовник: отнимите одного из двух — дерева не будет.
Разбор продолжается и доходит до головы. Глаза — ночь и день: то есть он смотрит и когда светло, и когда темно, и самой сменою суток. Голова — Брахман, высшее из всего; выше головы ничего и не бывает.
Дальше опять обрядовое: грива — гимны, рыло — ковш, которым льют масло в огонь, тело — навес, под которым сидят жрецы. Даже уши не оставлены без дела: они — пунья и ишта, два рода благочестивых дел. Ишта — то, что приносят в огне; пурта — то, что делают для людей: колодцы, сады, кормление. И то и другое — его слух: он слышит и обряд, и добрые дела, ими сделанные.
А кончается эта пышная опись одним словом: «смилуйся». Все семь стихов красноречия сводятся к нему. Это стоит запомнить: длинная хвала здесь не самоцель, она разбег перед короткой просьбой.