Бхавишья-пурана

Седьмая из десяти гор — из топлёного масла, и её сразу называют «состоящею из света и бессмертного напитка». Меру берут кувшинами: отменная — из пятидесяти, средняя вдвое меньше, низшая ещё вдвое; а для малодостаточного числа не назначают вовсе — «да сотворит по силе», оставляя меру на его совесть. Кругом расставляют кувшины с рисом (масло и хлеб держат вместе), обвязывают белыми тканями, стеблями тростника и плодами; прочее — «как у хлебной горы». Отдавать велено с оговоркою, редкою даже здесь: «горы-подпоры такожде жрецам, с умиротворённым сердцем» — то есть без досады о расставании. А заклинание любопытно тем, как в нём думают о масле. Начало его помнят работным, а не чудесным: «поскольку из соединения возникло масло», то есть из пахтанья; цель его — «ради света бессмертия»; и отсюда вывод: «потому Брахман, состоящий из света, в масле пребывает всегда». Наблюдение за этим стоит совсем простое — без масла нет пламени, — и из него, не поясняя, делают богословие. Обещание дано смело: «и хотя бы сопряжённый с великим грехом, идёт он в мир Шанкары». Небо описано птицами здешних вод — колесницу везут лебеди и журавли, — и слышно оно прежде, чем видно: «увитой сетями бубенцов». И веселится там человек не один: «да веселится он вместе с отцами до самого потопа существ». А кончается глава игрою, на которой держится весь последний стих: снеха значит и «жир», и «любовь», а ачала — и «гора», и «недвижное»; так что отдавший гору жира получает то, что здесь названо в самом конце: «и связь любви делается недвижною».

Восьмая из десяти гор — самоцветная, и мир, обещанный за неё, не божий, а учёный: «миры, посещаемые семью мудрецами». Меру здесь берут не весом, а штуками жемчуга, как и подобает считать дорогое: отменная — тысячею жемчужин, средняя пятьюстами, низшая тремястами; а «малодостаточный же да сотворит сотнею жемчужин». Спуск на сей раз мягче обычного, ступени сближены. Камни разложены по сторонам света: на востоке алмазы и гомеды, на юге сапфиры и топазы, на западе вайдурьи и кораллы (морской нарост кладут в один ряд с камнями), на севере рубин с золотом — одно другого не заменяет; а складывать всё это велено «учёными», знающими камень. Заклинание строит короткий и стройный довод: «как все сонмы богов во всех самоцветах пребывают, и ты всегда состоишь из самоцветов, — потому храни». Боги живут внутри камней; гора вся из камней — значит, вся из богов. И просьба к ним тоже скромная: «поскольку от даяния самоцветов приходит к довольству Джанардана… потому храни нас» — того, что бог доволен, оказывается довольно. Плод земной, как и всюду в этих главах, назван телесным прежде властного: «наделённый красотою, здравием и достоинствами» — и уже потом владыка семи двипов; а в мире Вишну его чтит сам владыка бессмертных, так что гость оказывается выше хозяина. Грехи считают «здесь ли, там ли», без изъятия, и гибнут они по сравнению, выбранному прямо по веществу главы: «как гора, поражённая ваджрою» — а ваджра здесь и молния, и тот самый алмаз, что лежит в этой же горе на востоке; камень бьёт по горе камнем. Кончают тем же соответствием: за дар из блестящего обещан блеск — «превзошёл бы он сияние солнца в мире богов».

Девятая из десяти гор — серебряная, и ведёт она в мир Сомы: металл и светило подобраны по цвету. Верх тот же, что у золотой, — тысяча пал; а дно поставлено на двадцать, и мерою неспособному кладут здесь не силу, а преданность: «неспособный да велит сделать от двадцати и выше, всегда по преданности». Слово заменено нарочно. Устройство знакомо — те же четыре подпорные горы, те же хранители сторон, — но с одной приметной переменой: всё, что в прочих горах отливали из золота, здесь серебряное, а отделка, наоборот, золотая, и правило это дано коротким оборотом: «что у прочих было бы серебряным, всё то здесь золотое». Книга знает саму себя и оттого говорит вдвое короче. Отдают гору на рассвете наставнику, подпорные — жрецам, а даритель при этом стоит «с дарбхою в руке» и «независтливый»: простая трава при горе серебра — знак того, что дело не в богатстве. Заклинание объясняет, за что серебро любят: «поскольку ты мило отцам и подаёшь благо Шанкаре». Металл месяца отдан памяти о мёртвых — и он же угоден богу; одно вещество служит и предкам, и Шиве. Награду меряют не небесами, а привычным добром: «плод даяния десяти тысяч коров». А на небе, среди гандхарвов, киннаров и апсар, обитателя зовут учёным — даже там поминают его разумение. Кончается глава образом, собранным по одному цвету: серебряная гора, «устланная грядами золотых камней, вместе с озёрами прозрачной воды», — и теми, кто её подаёт: «свободные от страсти и от скорби, идут они, чья грязь ушла, в мир Сомы». О внутреннем сказано прежде, чем о месте; серебро чистят — и человека чистят.

Последняя из десяти гор — и самая лёгкая: отменная всего в восемь нош сахара, а малодостаточному довольно «одною бхарою или полубхарою». Сахару дают два родословия, и оба хороши: он — брызги, что «от пивших амриту пали на землю», и он же возник «из середины лука Рождённого в сердце», ибо лук Камы и есть сахарный тростник; сладкое и желание ставят рядом, и у подножия Мандары сажают Камадеву. Есть тут и мелочи, показывающие, как этот устав думает: златую Сурабхи велено обратить лицом к югу; кормить людей — «при всех горах», а самому «вкушать щёлочь и соль», да и то «по их дозволению»; утварь не ждать, а отвезти в дом брахмана; и на небесную колесницу восходить «вместе с домочадцами». Но главное здесь — рассказ, которым закрывается весь этот раздел. Вседержец Дхармамурти, друг Индры, у которого десять тысяч жён и первая среди них — Бханумати, красавица трёх миров, спрашивает Васиштху не о новой удаче, а о причине уже имеющейся: «какою дхармою моё несравненное счастье?» И слышит: некогда была блудница Лилавати — ремесло названо прямо, без осуждения и без прикрас, — и она сама подала соляную гору; а златые дерева и богов для неё делал шудра-золотарь по имени Шаунда, слуга в её доме, «хотя и бедный, но весьма крепкий духом». Поняв, «что дело сие есть дело дхармы», он не взял платы никак. Жена его начищала это золото и вместе с ним «с радостью» прислуживала гостям. И вот итог: блудница «от всех грехов свободная, пошла в чертог Шивы»; золотарь — «то ты и есть ныне здесь», владыка семи двипов; а жена его — «она и есть сия твоя Бханумати», причём красоту первой красавицы мира выводят прямо из её чёрной работы: «от начищения — блистателен облик её». И объяснено, отчего всё это стоило так дорого: «работа та сотворена была ночью ими двумя, некичливыми» — без зрителя и без похвальбы. Кончается же глава тем, что круг раздвигают до предела — «и который неимущий видит даваемое… и тот идёт в небо», — и тем, что богов не делят: творящий это «идёт во град Хари и Хары».

Юдхиштхира начинает с честного признания: «ум мой смущается». Он заметил противоречие — в главах об обетах показана «многоразличность богов», а Вьяса и созерцатели говорят об одном. Ответ дан без всяких оговорок: «кто Брахма, тот речен Хари; кто Хари, тот Махешвара; Махешвара помянут Солнцем, Солнце зовётся Огнём», Огонь — Картикея, Картикея — Винаяка; а «Гаури, Лакшми и Савитри объявлены долями Шакти». И вывод: «какой человек, обращаясь к богу или богине, творит обет, — различия там мыслить не должно: мир состоит из Шивы и Шакти»; многообразие есть на взгляд, «рассматриваемое же в высшем смысле, различие не является». Второй вопрос — об обычае — и он занимает всю главу. Сперва сказано резко и о своих: «лишённого обычая веды не очищают, хотя бы и изученные с шестью ведангами», ибо «как вода в черепе, или как молоко в собачьем мехе, портится от порока сосуда, — так и благое у лишённого поведения». А затем то место, ради которого главу стоит помнить: «Что в роде, обширном по имени, у злых душою? Разве не родятся черви в благоуханных цветах? Хотя бы и рождённый в низкой касте, но наделённый чистотою и добрым обычаем… — благороден он и лучший из добрых. «Не род есть род», — говорят; обычай зовётся родом». И дальше: «дхарма происходит из обычая», «у того, чьё тело греховно, обычай губит дурную примету», и «лишённый всех примет человек, если он доброго обычая, верующий и независтливый, — все желания да обретёт»: судьбу перебивают поступком, и гадателям тут делать нечего. Остальное — долгая роспись дня, и она вся вещественная: вставать в брахмический час; чистить зубы, причёсываться и глядеться в зеркало до полудня; отхожее и объедки держать подальше от дома; воду для полоскания проверять на пену, звук и запах; делить достаток — «четвертью потустороннее, четверть в запас, половиною пропитание», ибо «усердие в добывании достатка всегда надлежит творить разумным». Есть тут и правила, за которыми виден живой человек: не мять комья, не рвать траву, не грызть ногти; не смеяться громко; дорогу уступать брахманам, царям и жёнам — и тут же «беременной, изнемогшему под ношею… немым, слепым и глухим, пьяному и безумному». Хождение к чужой жене названо губительнейшим из всего в мире — и тут же: «ревности к жёнам творить не должно», ибо и она губит жизнь. Смеяться над увечными, многочленными и неучёными запрещено; «худою женою да не гнушается тот, кто хочет жить долго»; хулить наставника, верных жён и подвижников нельзя «и в шутку»; «слугу да не клянёт он в гневе»; а за ободрение испуганного обещано «неистощимое небо». Про застолье сказано с той же прямотой: кормить прежде себя «замужнюю, беременную, старуху, детей и больных»; «один лишь грех вкушает тот, у кого привязаны бык и повозка» — распряги скотину прежде, чем сесть за стол; и не ешь при глядящих, не поделившись. Гостя, пришедшего в сумерки, отвергнуть в восемь раз тяжелее, чем днём. Про супружество: не идти к жене «ни к нежелающей», ни к больной, ни к гневной — и «сам наделённый сими достоинствами: омытый, бодрый, не усталый и не голодный, желающий и любящий», так что требование обоюдное. Обедневших родича и друга велено поселить у себя в доме. О брани сказано лучше всего: «вырастает и сожжённый огнём лес, и срубленный топором; слово же, дурно сказанное и мерзкое, не срастается вновь». В конце книга честно признаёт, что сказала не всё: «остальное же надлежит узнавать от старших»; повторяет свой итог — «обычай — высшая дхарма»; и называет причину, по которой всё это говорилось: «ради сострадания ко всем сословиям сие мною изречено».

Нарада просит у Махешвары обета, который давал бы долголетие, здоровье и прирост рода — и не однажды, а «раз за разом, в рождении за рождением». Ответ начинается с приметной особенности: почитают изваяние Нараяны, но почитают его именами Месяца, — двоих сводят в одном изображении. И тут же, прежде всякого устава, названо, кто ещё может это делать: «и шудра тоже, с высшею преданностью», причём ему вместо ста восьми повторений дано короткое речение: «Соме, подателю дара, и Вишну — поклон и поклон». Условие ему — не рождение, а сердце. Сердцевина обряда — перебирание тела по членам, и каждому члену даётся своё лунное имя: стопы «Соме умиротворённому», колени «Бесконечноименному», бёдра «Волчебрюхому», уд — «Бестелесноруком» и «подателю услады любви» (тело перебирают целиком, ничего в человеке не считая недостойным поклона), живот «Амритоутробному», губы «Любящему заросли кумуды», нос «Владыке лесных трав» — ибо травы растут по луне, — чело «Возлюбленному Океана» — по приливу, — волосы «Владыке сушумны», темя «Вишвешваре». Приметы взяты из природы, а не из умозрения. Жену Месяца зовут при этом Лакшми. Дальше идёт год работы: цветы расписаны по месяцам, «в каком месяце начнётся обет, теми цветами да почтит он Хари», пост держат круглый год, а поев скудной пищи, велят «слушать итихасу мухурту». В конце отдают ложе с зеркалом и утварью — не голое, — и златую чету, где «Месяц в шесть пальцев, Рохини в четыре»; принимает же дар чета брахманов, муж с женою, о которой прямо помыслено: «сей Месяц в облике дваждырождённого, с супругою» — живые люди перед глазами делаются божеством. А просьба, ради которой всё это делается, выведена из наблюдения за небом и хороша именно этим: «как Рохини не уходит, покинув ложе, — так да будет мне неотличие от образов твоих». Просят не награды, а неотлучности; и разом — «вкушения, освобождения и преданности». Обет этот назван «всегда любезным отцам», совершить его может «или же жена» — «и она обретает тот же плод», — а долю обещают даже тому, кто лишь помыслил о нём.

Заключение Бхавишьоттары, и в нём книга говорит о себе самой. Сперва объясняет своё умолчание: «хотя и знающим, мною кама и артха не явлены: поскольку мир и сам в них подвизается — что тут описывать?» Довод трезвый — этому людей учить не надо, они и без книги справляются; а учить желающего желанию значит растравлять: «похотливому описывая похоти, жадному описывая жадность, какой плод обретает человек — словно слепого в колодец толкающий?» Затем даётся мерило, по которому проверять и её саму: «что говорится вопреки миру и веде, — веры в том творить не должно: то помянуто как пустословие». Мерило двойное: не одна веда, но и опыт мира; житейское знание поставлено рядом со священным, а читателю прямо дозволено не верить тому, что не сходится. Тут же и признание о себе: «по чрезмерной любви к тебе сие мною изречено; пред мудрецами речь моя тупеет». Круг читателей очерчен: не лицемеру, не лукавому, не безбожнику, не тому, «чей ум в ином месте», и не «изувеченному кривым умствованием» — не невежде, заметим, а именно испорченному рассуждением; а доброму нравом, обузданному, преданному правде и прямоте. И тут же книга объявляет себя «общею… сословиям с укладами» — тем же словом, каким прежде объявляли общими водопойню и книжницу. Прощание выходит негромкое. Учащий называет слушателя «ты сам здесь Дхарма» и оговаривается, что говорит лишь потому, что спрошен. Уходя, он обещает вернуться — «пойду я в Двараку и вновь приду на жертву», — а утешает трезво, без ласки: «зная, что всё во власти Времени, скорби здесь творить не должно». И последнее его действие описано так: испросив дозволения у друзей и родичей, «поклонившись брахманам, пошёл Кришна». Тот, кто учил, уходит поклонившись. А самое последнее слово отдано не богу, а составителю: «Побеждает сын Парашары, радость сердца Сатьявати, Вьяса, — чьей речи мёд, из лотоса уст истекший, святой, пиет мир».

Последняя глава книги — её собственное оглавление, и стоит оно не в начале, а в конце: перечень всего, о чём говорилось, от «следования за Вьясою» и «возникновения брахманды» до последней коровы из сливок. Читать его любопытно не ради порядка, а ради того, что этот список показывает о самой книге. Обеты названы по чему угодно: по телеге и по тилаке; по деревьям — ашока, каравира, нимба, арка; по птице — кукушкин обет; по петуху и обезьяне; по траве дурве и просто «древесный»; по телёнку; по жасмину; по сахару. Отвлечённые слова идут в имя наравне с растениями: «нераздельная двенадцатая», «бесскорбная», «бесстрашная седьмая», «шестая, губящая скорбь», «десятая чаяния», — так что весь этот перечень читается как список человеческих нужд. Есть обет самой Земле; есть обет «неразлучения» разом с Хари, Шамбху, Брахмою и Солнцем — спора между ними нет и в оглавлении; есть день бога любви; есть «четырнадцатая отказа от плода» — отречение от воздаяния тоже сделано обетом; есть «звёздный муж», чьё тело расписано по созвездиям; и есть, без всякой неловкости, «устав баклажана». Книга считает сама себя — «восемьдесят пять обетов», — и ставит рядом с ними вещи совсем обиходные: повседневное мытьё, правило, как выходить из поста, повязывание оберега, праздник огней, домовое празднество. А среди святынь перечислены дела, которые мы назвали бы общественными: «отпущение колодцев, кладезей и прудов», «освящение дерев», «даяние светильников», «отпущение быка». Кончается же всё — и глава, и вся Бхавишья-пурана — тем же, чем держался весь её последний раздел: коровами из снеди. Из патоки, из масла, из сезама, из воды, из соли, из сливок — и лишь последнею златая; то есть лестницею вниз, до того, что по силам каждому. И самые последние слова книги сказаны не о знающих и не о родовитых, а о тех, «кто желает творить божье дело».