कर्णस् तु तद् वाक्यम् अतीव हृष्टः; संपूजयाम् आस हसन् सशब्दम् ॥
गान्धारराजः सुबलस्य पुत्रस्; तथैव दुःशासनम् अभ्यनन्दत् ॥
सभ्यास् तु ये तत्र बभूवुर् अन्ये; ताभ्याम् ऋते धार्तराष्ट्रेण चैव ॥
तेषाम् अभूद् दुःखम् अतीव कृष्णां; दृष्ट्वा सभायां परिकृष्यमाणाम् ॥
karṇas tu tad vākyam atīva hṛṣṭaḥ; saṃpūjayām āsa hasan saśabdam ||
gāndhārarājaḥ subalasya putras; tathaiva duḥśāsanam abhyanandat ||
sabhyās tu ye tatra babhūvur anye; tābhyām ṛte dhārtarāṣṭreṇa caiva ||
teṣām abhūd duḥkham atīva kṛṣṇāṃ; dṛṣṭvā sabhāyāṃ parikṛṣyamāṇām ||
Карна же, чрезвычайно обрадованный тому слову, громко смеясь, восхвалил [его]; гандхарский царь, сын Субалы [Шакуни], так же приветствовал Духшасану. А у тех [членов] собрания, что были там иные — кроме тех двоих и Дхартараштры [Дурьодханы], — возникло превеликое горе при виде Кришны, влачимой в собрании.
e48d12c9869f · опубликовано 16 июл. 2026 г., 16:03:37 UTC
Доступно наRUENЛистайте стихи клавишами
Поругание разделяет собрание надвое: Карна и Шакуни хохочут, прочие скорбят. Знаменательно, что злодеяние, как и прежде, есть пробный камень: оно выявляет, кто способен смеяться над беззащитной. Стих учит, что смех над чужим унижением обличает душу вернее всякого слова: радоваться поруганию — печать растления. И горе «иных» сабхья — свидетельство, что совесть в собрании не вовсе угасла; но горе их, как и прежде, бессильно — они скорбят, но не встают. Так в час поругания являются три рода людей: упивающиеся злом, попускающие ему скорбной немотою, и — отсутствующий здесь — тот, кто встал бы против; и отсутствие третьих есть приговор собранию.