Санджая
दिशो विचरतस् तस्य सर्वाश् च प्रदिशस् तथा ॥
रणे ऽभिमन्योः क्रुद्धस्य रूपम् अन्तरधीयत ॥
काञ्चनं यद् यद् अस्यासीद् वर्म चाभरणानि च ॥
धनुषश् च शराणां च तद् अपश्याम केवलम् ॥
तं तदा नाशकत् कश् चिच् चक्षुर्भ्याम् अभिवीक्षितुम् ॥
आददानं शरैर् योधान् मध्ये सूर्यम् इव स्थितम् ॥
diśo vicaratas tasya sarvāś ca pradiśas tathā ||
raṇe 'bhimanyoḥ kruddhasya rūpam antaradhīyata ||
kāñcanaṃ yad yad asyāsīd varma cābharaṇāni ca ||
dhanuṣaś ca śarāṇāṃ ca tad apaśyāma kevalam ||
taṃ tadā nāśakat kaś cic cakṣurbhyām abhivīkṣitum ||
ādadānaṃ śarair yodhān madhye sūryam iva sthitam ||
Когда он рыскал по всем сторонам и межсторонам в битве, облик разгневанного Абхиманью стал незрим. Всё, что было у него золотого — доспех, и уборы, и лук, и стрелы, — то лишь мы и видели. Его тогда никто не смог воззреть очами, отнимавшего стрелами жизни воинов, пребывавшего посреди [рати], точно солнце.
f1c24c222586 · опубликовано 19 июл. 2026 г., 15:30:03 UTC
Доступно наRUENЛистайте стихи клавишами
Отрок становится незрим — лишь золото доспеха да блеск лука выдают его, и «никто не мог воззреть на него очами», как на солнце. Так предание вновь венчает его образом светила, на которое нельзя взглянуть прямо: доблесть его достигла слепящего предела. Знаменательно, что в самой невидимости его — высшая зримость славы. Стих учит, что величие в своём пределе становится подобно солнцу — ослепительным, на которое не поднять глаз; что подлинная доблесть, скрыв самый облик за блеском деяний, тем ярче являет себя; и что предание, оставляя нас с образом отрока-солнца, на которое нельзя смотреть, возносит его славу к зениту — за миг до того, как это солнце, по неумолимому закону, начнёт клониться к своему скорому и горестному закату.