И этот Младенец-Брахман, которому служат Брахма, Рудра и другие, без страха, явно радуясь, с восторгом, — уносимый, как огонь, завязанный в ткань; как яд калакута, взятый Шивой на горло, чтобы очистить его; как смерть, которую сам пригласил, — поднялся с ним довольно высоко, словно желая по этой лестнице — облику вихря — взойти на небо, чтобы небесные красавицы вдоволь на него насмотрелись; и там, как милого друга, обхватил его за шею своей ручонкой, тёмной, словно стебель лотоса, пропитанный мускусом, и сжимал понемногу так, что жизнь выходила из него медленно, будто перетёртая в порошок. Ах, искусство этого благого Господа, играющего младенца!