वस्त्रम् उत्कर्षति मयि प्राहसत् स वृकोदरः ॥
शत्रोर् ऋद्धिविशेषेण विमूढं रत्नवर्जितम् ॥
तत्र स्म यदि शक्तः स्यां पातयेयं वृकोदरम् ॥
सपत्नेनावहासो हि स मां दहति भारत ॥
पुनश् च तादृशीम् एव वापीं जलजशालिनीम् ॥
मत्वा शिलासमां तोये पतितो ऽस्मि नराधिप ॥
vastram utkarṣati mayi prāhasat sa vṛkodaraḥ ||
śatror ṛddhiviśeṣeṇa vimūḍhaṃ ratnavarjitam ||
tatra sma yadi śaktaḥ syāṃ pātayeyaṃ vṛkodaram ||
sapatnenāvahāso hi sa māṃ dahati bhārata ||
punaś ca tādṛśīm eva vāpīṃ jalajaśālinīm ||
matvā śilāsamāṃ toye patito 'smi narādhipa ||
«Когда я подбирал одежду, тот Врикодара расхохотался надо мной — одурманенным особым изобилием соперника и лишённым [своих] драгоценностей. Будь я там в силах, я поверг бы Врикодару; ибо насмешка соперника меня сжигает, о Бхарата. И снова такой же пруд, украшенный лотосами, приняв за подобный камню [твердь], я упал в воду, о владыка людей».
203901b42dac · опубликовано 16 июл. 2026 г., 15:49:22 UTC
Доступно наRUENЛистайте стихи клавишами
Дурьодхана вновь переживает тот смех — слово в слово, как уже рассказывал. Знаменательно это навязчивое возвращение к ране: завистливый ум не отпускает обиду, а перебирает её без конца, всякий раз заново сгорая. Стих учит, что злопамятство есть добровольная пытка: пострадавший единожды страдает потом стократно, своею же памятью бичуя себя. И жажда «повергнуть Врикодару» зреет именно из этого пережёвывания — из малой насмешки, многократно воскрешённой, вырастает решимость на великое зло. Кто не умеет простить и забыть, тот сам растит в себе семя мести; рана, которую расковыривают, не заживает, а гноится.