तत्र मां यमजौ दूराद् आलोक्य ललितौ किल ॥
बाहुभिः परिगृह्णीतां शोचन्तौ सहिताव् उभौ ॥
उवाच सहदेवस् तु तत्र मां विस्मयन्न् इव ॥
इदं द्वारम् इतो गच्छ राजन्न् इति पुनः पुनः ॥
नामधेयानि रत्नानां पुरस्तान् न श्रुतानि मे ॥
यानि दृष्टानि मे तस्यां मनस् तपति तच् च मे ॥
tatra māṃ yamajau dūrād ālokya lalitau kila ||
bāhubhiḥ parigṛhṇītāṃ śocantau sahitāv ubhau ||
uvāca sahadevas tu tatra māṃ vismayann iva ||
idaṃ dvāram ito gaccha rājann iti punaḥ punaḥ ||
nāmadheyāni ratnānāṃ purastān na śrutāni me ||
yāni dṛṣṭāni me tasyāṃ manas tapati tac ca me ||
«— там близнецы, издали увидев меня, изящные, говорят, подхватили меня руками, оба вместе, [притворно] скорбя. А Сахадева, словно изумляясь, говорил мне там вновь и вновь: „Вот дверь, сюда иди, о царь“. И названия драгоценностей, прежде мною не слыханные, которые я увидел в той [зале], — о том [тоже] горит мой ум».
1a0d4c7f7ec2 · опубликовано 16 июл. 2026 г., 15:49:22 UTC
Доступно наRUENЛистайте стихи клавишами
Завершается жалоба тем, что даже неведомые прежде имена самоцветов жгут Дурьодхану. Знаменательно, до чего мелочна и всеобъемлюща зависть: ей мучительна не только чужая власть, но и чужие диковины, самые названия чужих богатств. Стих учит, что недуг этот не знает насыщения и предела — он находит горючее во всём, до последней мелочи. И «притворная скорбь» близнецов, поддразнивающих гостя заботою, — последний укол: насмешка под личиною участия язвит больнее открытой. Так глава являет завистника в полноте его муки — сгорающего равно от великого и от ничтожного; и сей-то неутолимый огонь Шакуни обратит в пожар, спалящий род.