Завершается жалоба тем, что даже неведомые прежде имена самоцветов жгут Дурьодхану. Знаменательно, до чего мелочна и всеобъемлюща зависть: ей мучительна не только чужая власть, но и чужие диковины, самые названия чужих богатств. Стих учит, что недуг этот не знает насыщения и предела — он находит горючее во всём, до последней мелочи. И «притворная скорбь» близнецов, поддразнивающих гостя заботою, — последний укол: насмешка под личиною участия язвит больнее открытой. Так глава являет завистника в полноте его муки — сгорающего равно от великого и от ничтожного; и сей-то неутолимый огонь Шакуни обратит в пожар, спалящий род.