तथा हि रत्नान्य् आदाय विविधानि नृपा नृपम् ॥
उपतिष्ठन्ति कौन्तेयं वैश्या इव करप्रदाः ॥
श्रियं तथाविधां दृष्ट्वा ज्वलन्तीम् इव पाण्डवे ॥
अमर्षवशम् आपन्नो दह्ये ऽहम् अतथोचितः ॥
वह्निम् एव प्रवेक्ष्यामि भक्षयिष्यामि वा विषम् ॥
अपो वापि प्रवेक्ष्यामि न हि शक्ष्यामि जीवितुम् ॥
tathā hi ratnāny ādāya vividhāni nṛpā nṛpam ||
upatiṣṭhanti kaunteyaṃ vaiśyā iva karapradāḥ ||
śriyaṃ tathāvidhāṃ dṛṣṭvā jvalantīm iva pāṇḍave ||
amarṣavaśam āpanno dahye 'ham atathocitaḥ ||
vahnim eva pravekṣyāmi bhakṣayiṣyāmi vā viṣam ||
apo vāpi pravekṣyāmi na hi śakṣyāmi jīvitum ||
«Ведь цари, взяв разнообразные драгоценности, приступают к царю Каунтее, как вайшьи, платящие дань; увидев такую красу, пылающую словно огонь, в Пандаве, я, оказавшись во власти зависти и непривычный [к такому], сгораю. Войду в огонь, или съем яд, или войду в воду — ибо не смогу жить».
bca8c7f13070 · опубликовано 16 июл. 2026 г., 15:49:22 UTC
Доступно наRUENЛистайте стихи клавишами
Зависть доводит до помыслов о смерти: чужое счастье делает Дурьодхане немилою самую жизнь. Знаменательно, до какого безумия доходит страсть — она готова губить себя, лишь бы не видеть чужого величия. Стих учит, что мātsарья (зависть) есть род самоубийства души: предпочесть смерть лицезрению чужого блага — верх извращения. И «непривычный [к такому]» — он, всю жизнь видевший лишь своё первенство, не вынес чужого. Кто не научился радоваться благу ближнего, тому само существование становится мукою при виде его; и от такого корня произрастают и злодейство, и гибель — своя и многих.