तेन दैवं परं मन्ये पौरुषं तु निरर्थकम् ॥
धार्तराष्ट्रा हि हीयन्ते पार्था वर्धन्ति नित्यशः ॥
सो ऽहं श्रियं च तां दृष्ट्वा सभां तां च तथाविधाम् ॥
रक्षिभिश् चावहासं तं परितप्ये यथाग्निना ॥
स माम् अभ्यनुजानीहि मातुलाद्य सुदुःखितम् ॥
अमर्षं च समाविष्टं धृतराष्ट्रे निवेदय ॥
tena daivaṃ paraṃ manye pauruṣaṃ tu nirarthakam ||
dhārtarāṣṭrā hi hīyante pārthā vardhanti nityaśaḥ ||
so 'haṃ śriyaṃ ca tāṃ dṛṣṭvā sabhāṃ tāṃ ca tathāvidhām ||
rakṣibhiś cāvahāsaṃ taṃ paritapye yathāgninā ||
sa mām abhyanujānīhi mātulādya suduḥkhitam ||
amarṣaṃ ca samāviṣṭaṃ dhṛtarāṣṭre nivedaya ||
«Потому судьбу считаю высшею, а мужество тщетным: ведь Дхартараштры умаляются, а Партхи возрастают постоянно. И вот, увидев ту красу, и ту столь дивную залу, и ту насмешку слуг, я сгораю, как от огня. Отпусти же меня, о дядя, ныне глубоко удручённого, и поведай Дхритараштре о зависти, что меня охватила».
a5c50b4e17cb · опубликовано 16 июл. 2026 г., 15:49:22 UTC
Доступно наRUENЛистайте стихи клавишами
Дурьодхана ссылается на судьбу — «судьбу высшею считаю», — но не для смирения, а для оправдания: коли рок против него, всякое средство дозволено. Знаменательно это ложное благочестие: имя судьбы прикрывает решимость на любое зло. Стих учит различать два упования на промысел — смиренное, что приемлет волю свыше, и лукавое, что винит судьбу, дабы развязать себе руки. И «насмешка слуг» вновь язвит его сильнее всего: уязвлённое самолюбие — корень, из коего вырастет дицевый зал и война. Кто, ссылаясь на рок, не смиряется, а ожесточается, тот клевещет на промысел; ибо судьба не велит злодействовать — злодействует воля, прикрытая её именем.