श्रीमद्भागवतम्

Небо измерено по земле: всё мироздание уложено в одно домашнее сравнение — боб, расколотый надвое, где верхняя половинка небо, нижняя земля, а воздух между ними тот шов, что не даёт им разойтись. Три хода солнца названы не по направлению, а по скорости, и прибыль дня отмерена шагом в одну гхатику на месяц. Четыре города на Манасоттаре — это расписание: их имена и есть восход, полдень, закат и полночь, и они названы причинами того, что существа берутся за дела и оставляют их. Восход и закат оказываются одним событием, увиденным с двух концов одной прямой, а солнце не «садится», а укладывает спать. Колесо его колесницы разобрано как год: двенадцать спиц — месяцы, шесть ободьев — времена года, три ступицы — четырёхмесячия; вращается оно, как колесо маслодавильни, где вол ходит по кругу, — ход светил уподоблен не полёту, а тягловой работе. Осей две, и верхняя упирается в неподвижную звезду. Везут солнце семь коней с именами стихотворных размеров, возница сидит спиной к дороге и лицом к господину, а впереди поют шестьдесят тысяч мудрецов ростом с сустав большого пальца.

Царь спрашивает честно: как одно и то же может идти сразу в две стороны — посолонь вокруг Меру и навстречу знакам зодиака? В ответ дано единственное во всей книге сравнение, где движение объяснено движением: муравьи на гончарном круге. Муравей ползёт куда хочет, но круг уносит его совсем не туда, и оба движения настоящие; со стороны видна только сумма. Дальше двенадцать месяцев названы не отрезками, а долями Его — год оказывается не мерой времени, а способом присутствия, — и пять родов года различаются не длиною, а тем, каким ходом светило их прошло. Быстрота луны показана без единой цифры: за две недели она делает то, что солнце за год; и одна и та же луна устраивает день богам и ночь предкам, так что прибыль одних есть убыль других. Над нею идёт лестница светил, и каждая ступень ровно в два лакха йоджан. У каждой планеты своя примета, и при каждой стоит слово «большею частью», не дающее превратить сказанное в приговор; попятный ход отменяет примету и у доброго светила, и у недоброго. А кончается лестница тем, что над источником беспокойства поставлены те, кто несёт покой.

Мальчик, ушедший в лес просить царства, оказался тем, вокруг чего ходит всё небо, — и назван не примером и не покровителем, а «тем, чем живут» боги, чей век целая кальпа. Он поставлен как вкопанный столб, и единственное, что он делает, — светит непрестанно; этого довольно, чтобы остальное знало, где верх. Небо здесь описано хозяйственным двором: столб посреди тока, привязи разной длины, волы, кругами вытаптывающие зерно, работа в три срока. Одним словом — «привязаны кто внутри, кто снаружи» — объяснено, почему одни светила обходят небо за месяц, а другие за тридцать лет. На вопрос, почему они не падают, ответ дан дважды, привязью и ветром, и ни разу не назван чудом. Дальше всё звёздное небо складывается в облик речного дельфина, висящего головою вниз, и сказано прямо, зачем: не чтобы знать, где какая звезда, а чтобы было на чём держать ум. Глаголы при этом повелительные — сосредоточивающийся сам расставляет звёзды по телу зверя. И в самой середине описи, между солнцем на груди и месяцем в уме, назван Нараяна: всё прочее светила и боги, Он один — по имени и в сердце.

Затмение объяснено не как событие, а как отступление: Раху добежал, простоял мухурту и ушёл, и тень, которую видят с земли, — его испуг, а не победа; бессмертие же он получил, будучи «того недостойным», по одной милости. Границы поднебесья проведены не мерою, а наблюдением: докуда веет ветер, докуда видны облака, докуда взлетает птица. Ниже земли — семь «пещерных небес», где всего больше, чем на небе, и где живут не злодеи, а домохозяева с довольными жёнами и детьми; книга не убавляет достоинств тому, что собирается отвергнуть, и лишь одним словом — «полы там сделанные» — проговаривается о подделке. Смерть туда не входит ниоткуда, кроме как диском. В середине главы стоит Бали: его подземное царство названо не платой за отданную землю, а тем, что досталось попутно, — и хуже того, отказом в милости, потому что богатство крадёт память. Сам он жалеет победителя: Индра выторговал три мира, тогда как мог выпросить служение, — сделка невыгодная, ведь три мира держатся всего одну манвантару. А дед его, Прахлада, отказался и от отцовского наследства, и от высшей обители, выбрав «быть при Нём рабом», — и выбирал он это над телом убитого отца.

Имя Санкаршаны разобрано по смыслу: «стягивание вместе» — стягивается зрящее и зримое, а шов между ними называется словом «я»; всякий раз, говоря «я вижу», человек делает то самое, чем занят он. Земля, которую двадцать глав мерили десятками тысяч йоджан, кончает свой обмер горчичным зерном на одной из тысячи голов — и уточнение важнее сравнения: голов тысяча, а занята одна. Разрушитель мира родится не из руки и не из уст, а из промежутка меж бровями, там, где на лице отражается досада; и тот же гнев здесь втянут обратно — пока он сдержан, мир стоит. Склонившиеся видят в отполированных ногтях Его стоп не Его, а собственные лица, и отражения названы прекраснейшими. А в хвале Нарады стоит самое дерзкое место главы: имя срабатывает у того, кто произнёс его нечаянно — от боли, при падении или в насмешку. И вывод сделан не из милосердия, а из расчёта: если так действует случайно оброненное слово, искать другое прибежище просто неразумно. Кончается песнь вопросом рассказчика, а не выводом.

Вопрос о пестроте мира, а ответ — о вере: разное выходит потому, что верят по-разному, и всё есть у каждого, только в разной мере. Ад помещён не за пределами мира, а «в самом промежутке» — щель внутри того же устройства, в той же южной стороне, где живут предки, чьи благословения сбываются. Владыка мёртвых назван прежде всего подчинённым: своей воли у наказания нет. Двадцать восемь адов описаны тем же словарём, что и двипы с варшами, — «земли мучения», по имени, облику и признаку, — и почти в каждом случае наказание есть то же самое действие, обращённое на виновного: стреляли — стреляют, резали — режут, поили — поят. Ад в этой описи ничего не выдумывает, а возвращает сделанное. Вина при этом часто оказывается будничной: кормить одну лишь свою семью, есть не поделившись, посмотреть на гостя дурным глазом. А кончается всё тем, ради чего перечень и составлен: рай и ад описаны совершенно симметрично, и оба кончаются возвращением сюда «по остатку того и другого». И вся песнь — одиннадцать глав мер, гор, рек, светил и мучений — объявлена описанием грубейшего образа Господа: места, где ум приручают, чтобы потом было чем идти к тонкому.