Bhaviṣya Purāṇa

Обет назначен на совпадение двух счётов — лунного и недельного: седьмой день светлой половины должен прийтись на солнечный день недели. Совпадение это редкое, но вычислимое, и седмица здесь уже в ходу и увязана со светилами. Стоит заметить оборот, в этих книгах нечастый: изложив расписание поста, Брахма прямо признаёт, что знатоки расходятся — «иные так и желают, а иные нет», — и высказывает собственное предпочтение: «мне же угоден пост в шестой день», а дальше держится именно его. Мнение отделено от общего правила и не выдано за него. Речений для повторения дано на выбор пять — от гаятри до шестислоговой мантры, так что тому, кто не выучил гимна, оставлены шесть слогов. Кормление же оговорено сразу двумя мерами, верою и достатком, и ни одна не отменяет другой.

Обряд солнечного дня недели. Двенадцать воскресений года получают каждое своё имя, и сложены имена по тому, чего от дня ждут: Нанда — радость, Камада — дар желаний, Путрада — дар сыновей, Рогаха — губитель недуга. В середине главы Брахма второй раз подряд отделяет своё мнение от общего: приведены оба взгляда на то, когда кончается день для постящегося — «от появления звёзд» или «день без мухурты», — и сказано прямо: «я же думаю, что от появления звёзд». Это признак живого спора, а не переписанного устава. Самое же примечательное — подробность, редкая для уставов: лепёшка описана так, что её можно испечь (мерою в прастху, пшеничная или ячменная, с патокою и топлёным маслом), и записаны обе стороны обмена. Дающий говорит: «рождённую сиянием Адитьи, сотворённую рукою Раджни, ради моего блага прими эту отменную лепёшку», — возводя хлеб и к солнцу, вырастившему зерно, и к рукам, его испёкшим; а принимающий сперва благословляет дающего — «дающая желаемое, счастье, богатство и сыновей, да будет всегда тебе», — и только потом берёт.

Самая короткая глава цикла — восемь стихов — и самый простой обряд в нём. День назван точно: месяц бхадрапада, светлая половина, шестое число. Две меры воздержания даны на выбор и обе названы равно годными: «ночное вкушение или же пост». Всё приношение подобрано в один цвет — цветы малати, белый сандал, молочная каша, — и белому обряду отведена белая награда, повозка на лебедях. Высшим приношением названа при этом обычная домашняя еда, и дороже ничего не потребовано; награда — «по силе», как и всегда в этой книге; а кончается обряд не отказом от обеда, а обедом: то, что поднесли богу, потом едят сами, молча. Просят же прямо и без стеснения обычного — «сыновей, жену, достаток и прочее», — и ни одно из этих желаний не осуждено.

Пять стихов, и в них условие ещё точнее прежнего: должны сойтись два независимых счёта — семидневная седмица и двадцатисемидневный круг звёздных домов, — так что солнечный день недели придётся на Рохини. А Рохини принадлежит луне, и оттого солнечный день, взявший её, зовётся «лунным»: имя выведено из самого совпадения светил. Приношения здесь все красные — красные лотосы, красный сандал, — тогда как в предыдущей главе всё было белым: цвет подобран под день, а не по общему правилу. И прямо оговорено, что не всё отдаётся: «должно быть дано брахману, и должно быть съедено самим», — обряд не оставляет исполняющего голодным. Обещанная же награда названа именем из семьдесят девятой главы: «красота дочери Тваштри», то есть Самджни.

Восемь стихов о дне, который зовётся «Дающим желаемое», и объяснение имени выведено прямо из действия, а не из предания: «он даёт все желания — оттого и помнится Камадою». Причём даётся не общее благо, а именно просимое, и перечень составлен по-человечески: «сына желающему сына, желающему богатства — богатство, ищущему учёности — благую учёность, больному — здоровье». Желание богатства названо здесь наравне с прочими и не осуждено, учёность помянута, как и всегда в этих главах, а последним назван больной — книга ни на минуту не забывает, ради кого сложена. Обряд же прост: олеандры с красным сандалом, курение, возлияние масла и обиходное варево из риса с кунжутом, а воздержание — «пост или же ночное вкушение», на выбор.

Обряд ради потомства, и обращаются в нём прежде всего не к богу, а к предкам: связь прямая — род продолжают те, кто уже был. Две приметы стоят внимания. Первая: к поминовению зовут пятерых, и двое из них — маги, те самые жрецы, чьё происхождение книга в сказании о Самбе возводит к чужой земле; их сажают за поминальный обряд наравне с прочими. Вторая: поминальный ком не оставляют отцам, а бездетный съедает его сам, и слова при этом сказаны наглядные — «я съедаю на глазах у тебя: да будет мне тем потомство». Принять в себя отданное отцам, чтобы род продолжился через тебя. Молящийся при этом объявляет не заслугу, а расположение: «„по твоей милости“ — таково расположение моего ума». А среди четырёх сравнений для будущего сына последнее — не о наружности, а о нраве: «глубиною подобный морю».

Шесть стихов, и главное в них — счёт. В прошлой главе солнечному дню, пришедшемуся на южный ход светила, отведён множитель в сто; здесь дню северного хода — в тысячу, то есть ровно вдесятеро больше. Расчёт этот сходится с тем, что сказано в семьдесят восьмой главе: «при северном ходе Солнца лучи всегда возрастают, при южном убывают», — так что книга здесь себе не противоречит, а держится собственного наблюдения. Обряд же обиходный до последней мелочи: обливают изваяние топлёным маслом, молоком и тростниковым соком, умащают шафраном, курят гуггулом, подносят ту же сласть-модаку, что и Ганеше, — и кончается всё, как всегда, кормлением, то есть тем, что поднесённое идёт людям.

Шесть стихов, и в них две вещи. Первая — счёт: множители в этих главах растут от сотни к тысяче, а здесь доведены до десяти миллионов, так что число понемногу теряет связь с мерою. Вторая — строй последних двух стихов, целиком выстроенный на одном числе: «владыку всего, владыку семи островов, везомого семью морскими конями, послужив в седьмой день, вышедшему из семи начал, он обретает владычество над семью мирами — семью лучами». Шесть семёрок подряд, и в один ряд с ними поставлены и древнейший ведийский образ солнечной упряжки, и понятия философской школы: число ведёт за собою и предание, и учение.

Название дня описывает не праздник, а положение тела: стоять лицом к солнцу. И обет тут состоит из одного телесного действия — стоять от утреннего омовения «доколе не зайдёт Солнце», повторяя мантру; срок отмерен закатом, мерою, видной всякому, и повторён дважды в четырёх стихах, чтобы его не сократили. Замечательна, однако, уступка, которую книга делает не оговоркою, а делом: велено вытесать столб из красного сандала — «прямой в четыре локтя, гладкий, без изъяна, весьма ровный и крепкий», шесть плотницких требований, по которым вещь и вправду можно сделать, — и опереться на него. Опора и «великая вера» названы в одной строке: подпорка усердия не убавляет. А кончается всё, как во всех этих главах, едой молча и коротким человеческим объяснением: «Солнце да будет им довольно, а довольное — даёт всё».

Шесть стихов, и день назначен на «санкраману» — переход солнца из знака в знак, то есть на точку, которую надо высчитать. Имя же дня взято не от бога и не от обещанного плода, а от речения, которое в этот день читают: «Сердце Адитьи», сто восемь раз — счётом, живым в тех краях и поныне. Тому, кто не хочет считать, дана вторая возможность: просто держать Солнце в уме, «доколе не зайдёт». Затем обряд переносится из храма в дом и кончается общим столом — «по силе», как всегда. А слово «сердце» обыграно тут трижды: имя дня, имя речения и место желаний — «тот обретает от Бхаскары все желания, стоящие в сердце», то есть не положенное по уставу, а то, что человек носит в себе.

Шесть стихов, и весь обряд построен на одном слове. «Арка» значит и Солнце, и придорожный сорняк, что растёт по пустырям, — и богу Арке подносят цветы растения арки, положив их в чашку, свёрнутую из его же листьев: «почтив цветами арки Арку, всегда любящего арку». Приём тот же, что и в горчичном обете шестьдесят восьмой главы, но следствие важнее созвучия: приношение выбрано такое, за которым не надо ни идти, ни платить, и посуда для него не нужна. Цветок при этом не только подносят, но и принимают внутрь — растение это в малых долях знали и лечебники. А день назван по тому, чего от него ждут, — «уносящим страх всех недугов»: тема болезни из этой книги не уходит.

Последний из двенадцати солнечных дней назначен на самое трудное условие — на солнечное затмение, пришедшееся на солнечный день недели. И примечательно, что затмение здесь не беда и не дурная примета, а «хвалимый, любезный в мире» случай. Обряд расписан по ходу самого небесного события: во время затмения — повторение, «когда же Творящий день отпущен» — новое омовение; слово выбрано точное для того, что видно глазу, а обычай омываться по окончании затмения жив в тех краях и поныне. После счётов в сто, тысячу и десять миллионов счёт здесь исчерпан и плод объявлен просто бесконечным. Итог же всего цикла сказан одной строкою: «даяние лепёшки в тот день бывает равным дару коровы» — дешёвое приравнено дорогому не по веществу, а по выбранному сроку. И две оговорки под конец, обе в пользу дела: сотворить довольно один день из двенадцати, а среди читающих, слушающих и творящих отличены «в особенности творящие».

Длинная роспись того, что и за что даётся, и составлена она так, что почти всякому находится своё место. Первым делом названа не жертва, а уборка. Сутки расписаны по часам с наградою для каждого — а затем оговоркою «и в неурочные часы» вся роспись смягчена. Отдельно названы ремёсла, которые не везде почитали: «чтецы и бродячие певцы — все они идут на небо», и тянущие колесничную верёвку приравнены к созерцателям и йогам. Мясное приношение упомянуто прямо и не сглажено. Есть и два дела чистой пользы, без обряда и слов: устроить при храме водяную будку и подать в стужу тёплое покрывало. А лучшее место главы тихое: «страждущий, или больной, или бедный, или скорбящий, придя к Адитье за прибежищем, не сокрушается о себе» — обещано не богатство, а покой о самом себе. Стоит заметить и то, что книга советует дарить списки самой себя, называя себя по имени: «подав Солнцу книгу, зовущуюся Бхавишьей или Самбою».

Рассказ начат недоумением очевидца: Кумара видит, как Солнце поспешно встаёт с престола навстречу пришедшему человеку, берёт его за правую руку и обоняет ему голову — приветствием из семейного обихода, каким встречают своих детей. И спрашивает остро: тебя чтут Брахма, Вишну и Шива, а ты оказал этим двоим почитание большее. Ответ и составляет главу. Первый оказался не подвижником, а торговцем из Айодхьи: он построил храм, нанял чтеца по настоящему договору — содержание на год, сто золотых нишков и столько же по исполнении, — и устроил чтение вслух «для собрания четырёх сословий, желающего слушать»; а умер, не доведя года, и повозка была послана ему за начатое, а не за доведённое. Второй же дал чтецу одну золотую монетку и «пришёл в радость, как будто сам обрёл золото», — и «иного он не сотворил ничего». Здесь же составлено меткое слово: «ушное поминовение», которое Солнцу милее поминовения с угощением. А в конце Брахма подводит довод откровенный и по-своему честный: Веды «имеют скрытый смысл», потому и созданы пураны — «ради их уразумения», — и знаток четырёх Вед прямо поставлен ниже. Похвала же отдана не слушателю и не чтецу, а тому, кто собрал людей.

Десять стихов, и три из них — правила о самом простом и насущном: не входить в святилище обутым, не оправляться в нём («мокроту, мочу и кал» книга называет прямо, без стыдливых обиняков) и не переступать через воду, стекающую с изваяния при омовении. Все три — обиходные правила порядка в тесном людном месте, и все три подкреплены адом; причём угроза наращивается постепенно: сперва сказано мягко, что переступивший «наживает несчастье», и лишь потом помянут ад. Из последнего запрета выведено при этом не наказание, а требование к устроителю: «потому всяким тщанием должно творить омовение с самого начала». А стоит отметить и то, что смотрящему на омовение обещано ровно то же, что и совершающему его: в храм пускают и пришедшего просто поглядеть, и его награду называют прежде.

Обет расписан по трём четырёхмесячьям года, и роспись эта следует за тем, что в каждую пору цветёт и растёт; доведена она при этом до последней домашней мелочи — даже зубочистка названа для каждой трети своя: из арки, из кхадиры, из бадари. Подробность до смешного точная и оттого достоверная. Мантра же проста до предела — одно прошение и одно имя, и меняется только имя. Отдельно стоит заметить довод, каких в уставах немного: правило «должен быть творим в соединении с шестым, а с восьмым — никогда» не просто объявлено, а объяснено по существу («ибо для того, чей смысл в посте, говорят о посте в шестой») и подкреплено знакомым всякому случаем: «как мудрые творят пост в одиннадцатый день ради воздержания в двенадцатый — так и этот возглашён». Перед нами рассуждение по сходству, а не одна ссылка на обычай. И повторено при каждом разговении правило, за которым видна забота: накормив брахманов, «и сам да вкушает так же» — устроителю не дают остаться голодным.

Год поделён на четыре трёхмесячья, и каждому отведены свой цветок, умащение, курение, приношение и питьё, — причём роспись идёт вслед за погодою: в дожди назначен лотос, что как раз тогда и цветёт; сандал белый в жару и красный к зиме; лепёшки летом на патоке, осенью на топлёном масле. Названо и благовоние «амрита», и тут же дана его рабочая пропись: алоэ, сандал, муста, сихлака и трёхжгучее — «в равных долях», без чего пропись была бы неполной. Молитва при этом сведена к одному слову: «да будет милостив». А годовое завершение кончается почитанием чтеца и прошением, в котором стоит отметить прямоту: «в делах правды моих, о бог, в делах пользы постоянно и во всех делах желания — да будет всегда победа». Просят не покоя и не отрешения, а удачи в делах, и об утехе — без всякого стеснения: молитва мирянина здесь не переиначена.

День назван «Непобедимою», и весь обряд подобран под это одно понятие: дарят коня, дарят знамёна, украшенные самоцветами, а обещание высказано прямо и по-воински — «тот бывает непобеждаемым врагами в бою всегда». Причём победа названа не вместо трёх житейских целей, а прежде них: «победив врага, он обретает и троицу». Здесь же вторая подряд рабочая пропись благовония: «ананта» — шрикханда с грантхи, алоэ, сихлака, муста, индра и сахар, — и к ней прибавлено то, чего не пишут для красоты: состав «берётся на три дня», то есть указан срок настаивания. Устав вообще нисходит тут до последних мелочей — оговорено даже, что молоко для вкушения должно быть тёплым. А слушание пураны и почитание чтеца вставлены в один ряд с дарами: их доля в этих главах вписана уже твёрдо.

Семь стихов. День назначен на совпадение седьмого числа светлой половины с переходом солнца из знака в знак — условие вычислимое, назначаемое заранее по счёту, — и ряд победных дней закрыт превосходною степенью: «Великопобедная». Множитель здесь наибольший из принятых во всём цикле, десять миллионов, и на нём счёт остановлен. А главное в последнем стихе: впервые во всём солнечном цикле путь ведёт дальше солнечного мира — «оттуда идёт он к высшему Брахману». И конечное состояние описано не блеском, не властью и не долголетием, а одним тихим словом: «туда, придя куда, не скорбят».

Сотая глава книги, и в ней ещё две рабочие прописи благовоний: «пакшака» из десяти составных — камфара, сандал, куштха, алоэ, сихлака, грантхи, вришана, шафран, гринджана, харитаки — и «прабодха» из восьми, обе с сахаром, который связывает смесь и даёт при горении сладкий дым. Вместе с «виджаей», «амритою» и «анантою» из прежних глав это уже целый перечень душистых составов с именами: смеси, стало быть, были ходовым товаром и различались по названиям. Причём длинной прописи предпослана оговорка, снимающая всякую строгость: курение — «какое возможно». Есть и подробность врачебная, живая доныне: перед сладкой едой велено съесть горький лист нимбы. А имя дня обыграно четырежды на шести стихах — «радостный», «радуется вечные годы», «умножающий радость», «родительница радости».