Bhaviṣya Purāṇa

Восемнадцать провидцев приходят к царю Шатанике, и тот просит закон. Услышав перечень смрити, он отвергает его: те служат трём сословиям и оставляют четвёртое ни с чем. Ради оставленного и заводится эта книга — а следом сама себя ограничивает: шудре её слушать можно, читать нельзя. В конце пурана называет своё число стихов и признаёт, что разрослась вставными сказаниями.

Пять признаков пураны, творение из тьмы и золотого яйца, рассечённого на небо и землю, и счёт времени от мигания ока до дня Брахмы. Дхарма убывает по четверти за югу вместе со сроком жизни, и веку раздора оставлено одно средство — даяние. В конце царь спрашивает прямо: брахман — не пустое ли имя? Ответ даётся числом: сорок обрядов и восемь свойств души.

Имянаречение по сословиям, сроки посвящения, снаряжение ученика — и притча о вайшье, который вышел из-за стола на чужой плач и был разорван на сто частей, когда вернулся к недоеденному. Вторая половина главы — подробнейший чин ачаманы, где три глотка воды приравнены к трём Ведам, пять пальцев — пяти божествам, складки ладони — рекам, а суставы — горам.

Пранава, выжатая по звуку из трёх Вед, и савитри, надоенная из них по строке. Затем — устав ученичества: жизнь, вложенная в чужой распорядок с обоих концов, знание, которое само просит его беречь, и приговор, что седина не делает старцем. К концу глава дважды возражает себе самой: сперва объявляет исполнение выше повторения Веды, а потом велит брать доброе у низшего, у ребёнка и у врага.

Учебник телесных примет, разобранный снизу вверх — от подошв до волос, — с приговорами от престола до вдовства, с перечнем имён, каких не берут, и десяти родов, из которых не сватают. Учение возводится к Брихаспати, изрёкшему его Индре по домашнему поводу. А в предпоследнем стихе книга перечёркивает всю главу: выше примет хвалится добрый нрав, и хвалима женщина им, «а не по приметам».

Царь просит рассказать о добром нраве — том самом, что прошлая глава поставила выше всех примет. А Брахма отвечает о деньгах: семья без средств названа не бедою, а подделкой под семью, ад объявлен меньшим злом, чем голодные дети дома, и сердце, которое при этом не разрывается, названо алмазным в упрёк. Дальше — о родстве с равными, где родня определена не кровью, а общей посудой и состязанием в любезности.

Восемь видов брака — от дара учёному жениху до похищения спящей — перечислены в одном списке и розданы по сословиям. Затем запрет брать выкуп за дочь, и притом без лазейки: «мал ли он или велик — он всё равно продажа». В конце — четыре источника дхармы, среди которых стоит и то, что мило собственной душе, и четыре святые земли, последняя из которых отмерена не человеком, а тем, докуда сама собою заходит чёрная антилопа.

Устройство дома — от запрета мешать соседям до уклона участка, — а затем надзор за жёнами, поставленный по образцу государственного: соглядатаи из старых служанок, проверка отклика на рассказы о Сите и Шакунтале, список царей, убитых оружием в косе и самоцветом пояса. Глава дозволяет наставлять битьём, а к концу сама признаёт, что грубость и наказание рождают отвращение и вражду, и что верность держится тремя причинами, среди которых надзора нет.

Всякое дело держится уставом, а устав известен только из предания. Отсюда возражение: у женщин нет права на писание, значит, и наставлять их незачем. Книга разбирает его сама и отводит — учёные женщины существуют, а стало быть, утверждение о запрете «оказалось бы пустым», — и тут же ставит рядом брахмана, у которого от учёности остались платье да обряд. Право на писание в итоге распространено на все четыре сословия.

Угождение определено не услугами, а вниманием — следованием чужой мысли и желанием блага. Круг чтимых начат с её собственных родителей и включает кормилицу и старшую сожену. А перечень того, от чего рушится нрав, назван не свойствами человека, а обстоятельствами: дурная компания, постоянное уединение, самовольство, излишняя шутливость — и это прямо расходится с восьмой главой, где надзор обосновывался «природою».

Самая земная глава Брахма-парвы: дом метут трижды в день в трёх местах, скотный двор попадает в один список с молельней, а утварь перечислена поштучно — пест, сито, подойник, цедилка, мутовка, щипцы, зернотёрка, сковорода, весы и мётлы. За пряностями и дровами стоит правило, ради которого всё это записано: запасай заранее то, чего в нужную минуту взять будет негде. Кончается глава требованием знать усушку зерна — то есть вести счёт.

Руководство по нормам: сколько чистого зерна выйдет из необрушенного, во сколько раз разварится рис, сколько масла даст лён и сколько сезам, каков выход топлёного масла у коров и у коз, сколько нити теряется при трепании и сколько прибавляет крахмал. Прядение отдано увечным и вдовам, работа детям и старикам — «предваряя ласковым обхождением». Пастуху платят зерном, а не молоком, чтобы не обездолил телёнка. А в конце сказано, что тысячи мужчин в мире управляются жёнами, и порока в том нет.

День хозяйки от «первою да пробуждается» до встречи мужа с приготовленным заранее сиденьем; ровность к сожёнам, доведённая до правила не умываться, пока не умыты они; приветливость, поставленная выше молодости и красоты — «любимы многие невзрачные и с опавшею молодостью». А в конце — трезвый разбор того, отчего оговаривают безупречных: приведена Сита, названы причины (непрозрачность чужого ума, обманчивость видимости, необузданность мира), и сказано прямо, что попрёк постигает и при чистом сердце.

Пока муж в отъезде, с жены снимается всё нарядное, но остаются знаки замужества — и передаётся его дело вместе с приходом и расходом. Вторая половина главы о старшей и младшей жене, и советы даются обеим: младшей — не садиться впереди старшей и наутро идти к её жилищу, старшей — самой попросить младшую взять хозяйство «как дочь», а взявшей дом — не забыть прежнего своего положения. Многожёнство прямо названо «высшею причиной зависти», и средством против неё выставлено не правило, а великодушие.

Глава о нелюбимой жене: ей велено не хвалить сожён и не хулить себя, не показывать даже притязания на ласку, а наряд отмерять всегда на ступень ниже любимой. Посреди этого стоит стих, отменяющий всю пятую главу с её приметами тела: «никакая не бывает злосчастною и никакая счастливою по рождению — от обхождения бывает это прозвание, как „враг“ и „друг“». Вторая половина — подробная наука разминания: сила нажима по частям тела и по тому, спит человек или бодрствует, и признаки, по которым узнают, что ему хорошо.

Разбор женской дхармы окончен, и книга берётся за свой главный предмет — лунные дни. Пять кухонных орудий названы «убойными местами», за которые домохозяин расплачивается пятью великими жертвами; для брахмана без домашнего огня открыт обходной путь — пост и даяние; расписана пища на все пятнадцать дней половины месяца. Обет открыт всем: «женщина, мужчина или шудра». В конце — Вишвамитра, который многолетним подвигом брахманства не добился, а этим постом получил его «здесь же, в том самом теле», и следом народы, обычно стоящие вне порядка варн, постящиеся ради того же.

Самая длинная глава Брахма-парвы на этот час. Рудра выведен из ума Брахмы, а Вишну из его груди — обычный для пуран перевёрнутый порядок в пользу того бога, кому глава посвящена. Храм разрешено строить из чего есть, от глины до камня; подметание засчитывается, даже сделанное «притворно»; посреди подсчёта заслуг стоит лучший стих главы: если бы ум был прилеплен к Брахме так же, как он прилеплен к предметам чувств, кто не освободился бы от уз. Вторая половина — подробная ньяса: чертёж лотоса в четыре локтя и все двадцать четыре слога гаятри, разложенные по телу от темени до больших пальцев. Здесь же стих 50–51, где шудре под страхом ада запрещено то, к чему предыдущая глава его прямо звала.

Колесничное шествие Брахмы в карттике: службу выносят из храма на улицу, город обводят кругом под гром орудий, а плод обещан всем троим — устроителю, тянущему верёвку и просто зрителю. Здесь же две оговорки, стоящие рядом: шудре не дано везти колесницу, и никому не дано на неё взойти, кроме бходжаки — жреца того особого предания, к которому эта книга привязана и о котором расскажет позже. В конце — день, возвращающий на сутки царство побеждённому Бали, и первый день чайтры, когда омовение после прикосновения к швапаче не очищает от вины, а награждает.

Второй лунный день объяснён сказанием о Чьяване и Суканье. Девочка из любопытства прокалывает иглою два огонька в муравейнике — и войско отца встаёт, поражённое телесно; отшельник берёт её в жёны, а на просьбу помолодеть отвечает: «не стану я тратить подвиг». Молодость ему дают даром Ашвины, и следом Суканье надо узнать мужа среди трёх неотличимых. Она узнаёт его по признакам смертного: он в пыли, поблёкший, мигает и стоит на земле. Дальше Чьявана отдаёт врачевателям долю в жертве, Индра отказывает им в божестве за самое их ремесло и, потеряв доводы, замахивается ваджрой — и застывает с нею; а после объявляет, что затевал всё нарочно, ради славы Чьяваны.

Обет второго дня тёмной половины шраваны, названный по молитве, которая в нём читается: «как ложе твоё никогда не пусто от Лакшми, так и моё ложе да будет непусто». Просят не о богатстве и не о небе, а о том, чтобы не развалился дом, и просят разом за жену, за домашних, за коров и за родственниц, которым вредит супружеский раздор. На ложе кладут сладкие плоды и отводят горькие — а заодно и те, чьи названия женского рода. Женщине обещано, что она не станет «оплакиваемою для родни»: ни вдовства, ни злосчастия, ни оставления мужем — последнее названо прямо, наравне с первыми двумя.