Garuḍa Purāṇa

Шестьдесят шесть стихов об искуплениях. Прежде длинного списка осквернений поставлен короткий список того, что осквернить нельзя: муха, брызги, женщина, вода на земле, огонь, кот, мангуст; позже к ним прибавлены непрерывная струя, пыль на ветру, дети и старики — всё текучее и всё беззащитное выведено из-под правила. Вина убывает по мере удаления, как проценты: половина покаяния тому, кто ел, четверть тому, кто ел у евшего. Правило отступает там, где его нельзя исполнить: страннику в безводном краю прощено то, что дома было бы осквернением; в голод и при бедствии страны обеты не порочатся; на свадьбе и при званых гостях смерть и рождение не отменяют начатого; а в доме, где постоянно возливают огни и читают веду, нечистоты рождения не бывает вовсе. За неосторожность со скотиной положено то же покаяние, что за иные грехи. Виды покаяния расчислены как лечение — сроком и приёмом: три дня горячей воды, три дня молока, три дня масла; чандраяна прибавляет по кому пищи в растущую луну и убавляет в убывающую. Кончается глава точным рецептом панчагавьи — с весом каждой части и цветом коровы для каждой. Правила чистоты и разряды по рождению переданы здесь как есть, без изъятий и без смягчения: это памятник своего времени, а не совет.

Тридцать семь стихов о четырёх веках. Прежде счёта юг сказано, что дхарма и есть Вишну, и почитание, и созерцание — всё Хари, и дальнейшее об упадке времён читается уже на этом основании. Дхарма считается по ногам — четыре, три, две, одна, — и цвет Хари меняется по векам: в трету красный, к концу двапары чёрный. Веду разделили начетверо потому, что увидели малоразумных; тут же дано определение пураны по пяти признакам и перечень восемнадцати, среди которых названа и сама Гаруда, и список упапуран и восемнадцати наук. Юга опознаётся не по календарю, а по составу гун в самом человеке — «движимые временем, они сменяются и в самом себе». Признаки кали перечислены буднично: ложь, сон, страх, убожество, а не громкие злодейства. Но описание кончается не приговором, а исключением: у худшего века есть одно достоинство, которого не было у лучших, — от одного воспевания Кришны человек оставляет великие узы. Что в криту давало созерцание, в трету шёпот, в двапару служение, то в кали даёт воспевание Хари: средство делается всё проще, и последнее доступно всякому.

Двенадцать стихов о гибели мира. Растворение названо «случайным» — происходящим по поводу, а не окончательным, — и потому поставлено внутрь порядка, а не против него. Гибель описана целиком как действие Одного: семь солнц, огонь, тучи, ветер и сон — всё названо образами Вишну, и отдельного виновника у разрушения нет. Сроки даны ровные и долгие: сто лет засухи, сто лет дождя, сто лет ветра, тысяча лет сна. Затем изложено первоприродное растворение, идущее лесенкою вспять — земля в воду, вода в огонь, огонь в ветер, ветер в пространство, пространство в начало стихий, махат в непроявленное, пракрити в высшего Пурушу: порядок творения прочитан от конца к началу. Кончается глава не гибелью, а новым творением «тем же порядком»: между ночью и утром Брахмы разница только в направлении.

Тридцать семь стихов о колесе самсары и о том, чем оборачиваются дела. Развитие зародыша расписано по срокам тем же слогом, что и болезнь в лечебных главах, а самое колесо сравнено с водоподъёмным: черпаки идут вниз пустыми и вверх полными, и ни один не остаётся наверху. Перелом наступает не рождением, а тем, что майя облекает уже рождённого. Наказание всякий раз подобрано по существу проступка: обманувший доверие рождается рыбой, крадущий зерно — мышью, крадущий пищу — мухой, а похититель знания бывает немым — единственный случай, где расплата ложится не на тело, а на речь. Среди тягчайшего названо не одно насилие, но и помеха чужой свадьбе или даянию. Перечень обрывается признаками неба, и в нём нет ни одного обряда: милосердие, правда, речь ради блага, дружелюбие, — то, чем определяется участь, оказывается делом ежедневного обхождения. Последняя же строка ставит выше и неба, и ада восьмичленную йогу: колесо размыкается не лучшим рождением, а выходом из счёта рождений. Разряды по рождению переданы здесь как есть, без изъятий и без смягчения — это памятник своего времени, а не совет.

Сорок стихов о восьмичленной йоге. Начато с одного слова: «моё» — корень страдания, «не моё» — его прекращение, и всё дальнейшее выведено отсюда. Незнание описано как дерево с частями — «я» росток, «моё» ствол, дом и поля ветви, жена побеги, богатство листья, — и потому к нему приложима секира знания. Восемь ступеней изложены с числами и сроками, как прежде излагались меры лекарств; гуны укрощаются одна другою — раджасом тамас, саттвой раджас; десять точек сосредоточения расставлены снизу вверх и кончаются тем, у чего места уже нет. Слияние объяснено огнём, брошенным в огонь, а созерцание идёт отрицаниями: «я Брахман, высший свет, лишённый тела, старости, стихий, чувств, дыханий, незнания». За тремя звуками Онкары стоит бескачественная полумера, доступная одним йогинам. Свод не льстит: даже освобождённый может вновь обольститься незнанием. И после всей точности ступеней последнее слово отдано не приёму, а безраздельной преданности, которою достижим Бхагаван.

Тридцать восемь стихов о преданности Вишну. Она опознана по телу — слёзы, поднявшиеся волоски, трепет, — по признаку, какого нельзя изобразить намеренно; а тело, не отзывающееся на имя, названо подобным трупу. Восьмеричная преданность перечислена как ряд дел, ни одно из которых не требует особого положения, и сказано прямо: даже млеччха, в ком она есть, — владыка брахманов. Учёность выстроена лестницей и увенчана не знанием, а преданностью: тысячи шептателей — знаток веданты — преданный; проверка же ей не восторг в благополучии, а стойкость в беде. Яма говорит слуге на ухо: «обходи стороною прибегшего к Мадхусудане; я владыка прочим людям, а не почитателям Вишну». Дословно приведены слова Гиты — и о «весьма дурного поведения», и о майе, которую переходят прибегшие. У ядовитого древа самсары названо два сладких плода, и второй — встреча с преданными. Шишупала и Суйодхана приведены как довод: если и ненависть, обращённая к Нему, довела до освобождения, тем более любовь. А последняя молитва просит не о даре, а о привязи: обуздать коня ума у столба Его стоп.

Двадцать стихов о поклоне и об имени. Кланяющийся сам становится достойным поклона: действие обращено обратно на того, кто его совершил. Поклон разрешено приносить сидя, лёжа, стоя, где бы то ни было, — единственное условие есть чувство, и оно же названо достаточным; один твёрдый поклон с одним лишь чувством силён спасти даже пожирателя псов. Слово есть, и речь послушна, а люди всё же падают, — свод указывает не на трудность средства, а на нежелание к нему прибегнуть. Мудрецы, славящие Мадхусудану, умолкают не потому, что кончились достоинства, а потому что кончился их разум. Имя названо припасом в дорогу — пищей идущего, а не наградой пришедшего, — и единственным снадобьем от яда ужаленному змеёю самсары; и то, что давали созерцание в криту, шёпот в трету и почитание в двапару, даёт в кали памятование Кешавы. Кончается глава тем, что усердный в славословии Нараяне и во сне уже не увидит вновь бытия.

Девять стихов о поклонении Хари как о корне всего. Гимном Пуруше поднесённые цветы или хотя бы вода почитают весь мир, движущийся и неподвижный. Яма укоряет варимого в аду не за содеянное, а за несделанное: «почему не почтён Он тобою хотя бы водою?» — обвинение построено на том, как малого было довольно. Сказано, что Хришикеша, почтённый с верою, делает то, чего не делают ни мать, ни отец, ни родич: сравнение взято с ближайшего, а не с высшего. И после перечня богатства, власти, величия, потомства и дела назван один корень — поклонение Хари: всё, чем люди меряют жизнь, отставлено в сторону разом.

Пятьдесят четыре стиха о величии Вишну и о памятовании. Вывод поставлен впереди доводов: оглядев все шастры, установлено одно — Нараяна созерцаем всегда. Созерцание велено держать посреди дел, а не вместо них, и признак достигнутого сосредоточения дан бытовой: помышление не отходит у говорящего и делающего своё дело. Благоприятность дня определена не звездой, а памятью — благ тот лунный день, где памятуется Хари; век определён не временем, а содержимым сердца: у кого нет Говинды, тому и в криту кали. Власть Индры и самый мир Брахмы названы помехою, ибо малы. Части тела расписаны по их плодам: голова — для поклона, руки — для почитания, ум — для помышления, речь — для хвалы. Довод строится на обыкновенном: ум и так привязан к предметам, богатого и так славят усердно — требуется не новая способность, а перемена направления. Сказано прямо, что считающий преданного шудру, нишаду или чандала равным дваждырождённому не идёт в ад, — заслуга приписана тому, кто его так видит. И сила Кришны, по слову свода, измеряется одним: сколько у кого доверия, столько у того и успеха.

Двадцать пять стихов: сонмы матерей, сотворённые Шивою для погибели Андхаки, не послушали его и стали пожирать три мира. Шива не смиряет их силою — он созерцает Нарасимху: даже владыка разрушения, встретив то, чего не может остановить, обращается к Другому. Облик описан без смягчения — язык-молния, великие клыки, — ибо устрашающим и останавливают неистовство; и являет себя Бог в том самом виде, в каком был созерцаем. Хвала идёт двенадцатью обращениями подряд, начинающимися с «тысячи», и последнее из них — не сила, а снисхождение: милостивый к тысяче незнающих. Шива просит не о каре: сотворив их, он не может желать их погибели, — и ответ дан вбиранием, а не убийством. Созерцать же велено Нарасимху вместе с сонмом матерей: страшное включено в образ, а не вынесено за него.

Двадцать четыре стиха: Нарада спрашивает Шиву не о пути, а о самой возможности — освобождается ли существо хоть на мгновение из океана смерти и самсары. Ответ дан после того, как признана безвыходность: мир усыплён майей, а пробуждение приписано милости, а не усилию спящего. Неразумный, вяжущий себя собственными устами, сравнён с шелкопрядом — нить, из которой сплетена клетка, выходит из него самого. Сердцевину главы составляет литания, где один и тот же оборот повторён восемь раз и меняются лишь имена: «созерцая всегда, освобождается». Условие поставлено одно и то же, и оно не о глубине, а о непрерывности; а мгновение сосредоточенного ума поставлено выше тысячи ашвамедх. Нарада не только выслушал ответ, но и поступил по нему — умилостивив Вишну, обрёл то место. Как и предыдущая, эта хвала — Шивы о Вишну.

Одиннадцать стихов — хвала, которою Маркандея победил смерть. Каждый стих кончается одним и тем же вопросом: «что нам сделает смерть?» Это не размышление о ней, а отказ отвечать ей, повторённый шесть раз подряд: говорящий не просит защиты и не отрицает смерти, он лишь называет, к Кому прибег, — и вопрос делается праздным сам собою. Имена перебраны от воплощений до Вселенского образа: прибежище одно, а подступов к нему шесть. Сама хвала названа изречённой Вишну ради Маркандеи — слово дано прежде, чем понадобилось. Обещано при этом не бессмертие, а лишь то, что смерть не придёт не в срок: отменён не конец, а его внезапность; и победа одержана помышлением посреди лотоса сердца, ибо место сражения не снаружи.

Шестьдесят шесть стихов — хвала Ачьюте, изречённая Брахмой Нараде, испрошенная для ежедневного обихода, а не для торжества. Она держится на счёте: слово «поклон» повторено более тридцати раз, а на середине сменяется на «слава», и перемена приходится ровно на имена Кришны-пастуха — перед грозным кланяются, о любимом ликуют. Перечень идёт от отвлечённого к самому местному и дольше всего задерживается в Гокуле. Затем следует отождествление: Он назван и гуру, и учеником, и всею утварью обряда до ковша, песта и ступы, и жрецом, и жертвователем, и самой жертвой, — обряд обращается в круг, где приносящий и приносимое совпадают. Долгая хвала обрывается признанием: не могу совершить почитания как должно, — и прощения просят разом за сделанное и несделанное; сказано прямо, что нет любви ни к телу, ни к дхарме такой, как к Нему. Перечень плодов идёт от сына и здоровья до памятования прежних рождений: хвала годится и тому, кто пришёл за сыном, и тому, кто пришёл за освобождением. Почитание совершается «цветами бытия», а просьба одна — да войдёт Он в лотос сердца.

Пятьдесят пять стихов о постижении Брахмана по веданте и санкхье. Масло есть в молоке, но не даёт силы, покуда не сбито, — так и Вишну, пребывающий в теле, не производит блага без поклонения. Брахман определён не званием, а четырьмя обузданными орудиями — руками, членом, чревом, речью, — и каждый пункт тут же пояснён на деле; после чего спрошено: что тому в жертвах? Четыре состояния описаны как единый ряд, где четвёртое не прибавлено к трём, а обнаружено под ними; устройство человека вычерчено как лотос — пять качеств и три гуны лепестки, пракрити сердцевина, а в сердцевине сам воплощённый, — и освобождение описано выходом из этого града, а не его разрушением. Йога исчислена шестью ступенями, а дхарана, дхьяна и самадхи различены по длительности и числу предметов. Помехи названы буднично: неустойчивость, блуждание, уныние, нерадение, — и против них велено сперва помышлять грубый образ, ибо тонкое не даётся уму сразу. Уставы же об асанах и местах прямо названы рождающими промедление. Огонь добывают пахтанием, и он был в дереве всё время: созерцание не приносит Хари извне, а вызывает Его оттуда, где Он есть.

Сорок один стих о знании Я, изречённый Бхагаваном Нараде. Веда названа говорящей двояко — «совершай» и «оставь», — и противоречие не сглажено, а разделено по людям: обряд для очищения, знание для освобождения; свод, только что изложивший главы о жертвах и тиртхах, здесь сам ставит им предел, и даже рождение в роду йогинов не засчитывается. Довод строится вопросами: как идёт вездесущий, откуда движение у бестелесного, — а память о забытом взята как доказательство свидетеля. Одна глина объясняет все горшки, один самоцвет — всё золотое; верёвка и змея, раковина и серебро, вода в мареве приведены как обычные ошибки глаза; сон служит не образом, а доводом — колесницы во сне тоже были на месте и всё же не были. То, что утверждено рассуждением, рассуждением же и растворяется: майя не разрушается силою. Бессмертие обещано живущему ещё, с оставлением желаний, а кончается глава тем, что человек говорит о себе: не рождён, бессмертен, я есмь Брахман.

Двенадцать стихов, в которых Бхагаван излагает суть Гиты, изречённой некогда Арджуне. Довод взят из зрения: чувства не видят сами себя, — и оттого должен быть иной видящий, всеведущий и всевидящий знающий поле. Я описано тремя вспышками — бездымное пламя, солнце, молния, — и все три без топлива. Знание рождается «от истощения греховного деяния»: не прибавлением света объяснено прозрение, а убылью того, что его застило. Порядок вложения расписан цепью — чувства в ум, ум в самость, самость в разум, разум в пракрити, пракрити в Пурушу, Пуруша в Брахмана, — где каждое кладётся в то, что его объемлет. Тело названо девятивратным домом трёх гун с пятью свидетелями, а знание его хозяина — признаком мудреца; жертва же знания поставлена выше тысячи ашвамедх.

Двенадцать стихов, где Бхагаван разбирает ямы и ниямы восьмичленной йоги. Ненасилие определено сразу в трёх орудиях — деле, уме и речи — и не допускает изъятия ни в одном, кроме насилия по уставу. Правило о правде дано четырьмя запретами подряд, оставляющими узкий проход: правда, но не неприятная; приятное, но не ложь. Довольство определено не смирением с малым, а удовлетворённостью тем, что пришло само, и признаком его названо счастье. Подвижничеством прежде всего названа однонаправленность ума и лишь потом иссушение тела — порядок здесь и есть суждение. А последняя из ниям, помышление о Владыке, истолкована как неколебимая преданность Хари: она оказывается тем же, о чём говорили главы о бхакти.

Тридцать шесть стихов, завершающих пурва-кханду. Речение «я есмь Брахман» разобрано по словам, а слова — по двум смыслам, выражаемому и подразумеваемому: освобождение поставлено в зависимость от точности разбора, а способом назван паритьяга — отбрасывание того, что к делу не идёт. Затем изложено творение сжатой цепью — пространство, ветер, огонь, воды, земля, — семнадцатичленное тонкое тело и троякое тело, пребывающее в Высшем Я; ум определён как состоящий из сомнения, разум — как имеющий образ решения, а живущий сравнён с солнцем в воде: отражений много, солнце одно. Горшок и глина взяты, чтобы показать, что следствие не отлично от причины, и тем же ходом снята разница между грубым, тонким и причинным. Цепь опор доведена до конца: нет земли без опоры, огня без ветра, ветра без пространства, пространства без Брахмана, — и ряд обрывается там, где опора больше ни в чём не нуждается. Свод, начавшийся творением и прошедший через обряды, врачевание, ремёсла и хвалы, замыкается словами «ты еси» и растворением в Брахмане.

Сорок три стиха, завершающие пурва-кханду. Свод растолковывает собственное заглавие: Вишну изрёк самую суть Гаруде, оттого она и Гаруда, — и прослеживает цепь передачи до конца: Хари — Рудре, Брахма — Вьясе, Шука — Суте, Сута — Шаунаке, так что всякий говорящий в этой книге назван и как слушавший. Рядом с чтением и слушанием названо попечение о рукописи: переписать, велеть переписать, хранить в книге; и сама книга сочтена действующей уже присутствием — в доме и в руке. Середину занимает хвала самому Гаруде, состоящая из его дел: слон и черепаха, братья, ставшие врагами по взаимному проклятию, не съедены, а освобождены — хищник назван освободителем; нектар же был принесён и не выпит из преданности, и именно за это, а не за силу, дано ему место на знамени Вишну. Последний перечень плодов идёт от сына и доброго мужа до поэтического дара и сути, не отделяя малых нужд от великих. А Шаунака, которому книга рассказывалась с первой главы, здесь освобождается: слушавший делается в конце тем, о ком говорилось.