Śrīmad-Bhāgavatam

Хозяин спрашивает о даре первым — и тем избавляет гостя от просьбы. Правило дано двумя половинами: малое от преданного велико, обильное от непреданного ничтожно, — мера не в вещи; и перечислено самое дешёвое, что есть под рукою у любого. Прямое приглашение стыда всё же не снимает, и дар приходится взять силою из-под одежды: вопрос «что это?» задан уже с узелком в руках. Вторую горсть останавливает сама богиня богатства — награду отмеряет не даритель, а она. Сказитель отдельно оговаривает: он так и не попросил; стыд и блаженство идут в одной строке; оборот «где я — где Кришна» ставит несоизмеримость, и для себя он берёт худшее из имён — «родич брахманов лишь по рождению». Отсутствие подарка он объясняет заботою о себе же: бедность истолкована как оберег. Собственный дом он не узнаёт. Встреча жены описана внутренним движением: закрыла глаза, поклонилась мыслью, обняла умом. Увидев дворец, он не ликует, а рассуждает; дар пришёл без обещания и без слова, а даритель уподоблен туче, что льёт сама, не спрошенная. Он замечает обратную мерку: своё большое хозяин считает малым, а чужое малое — большим. И итог сказан противоречием в двух словах: непобедимый побеждён своими же слугами.

Поводом к съезду служит небесное явление, сразу поставленное рядом с концом мира, — и люди знали о нём заранее: съезд оказался возможен потому, что срок был вычислен. Место названо по старой резне — озёра из крови кшатриев, — и в них теперь омываются паломники; оговорено и зачем безгрешный приносит жертву: ради удержания мира, для примера. Город не оставляют пустым даже ради затмения, и названо, кто именно не поехал. Съезд собрал и союзников, и противников: слово «чужие» сказано без вражды, святыня общая. Радость встречи передана телесными приметами — мурашки, пропавший голос, — а у женщин краска переходит с одной на другую. Кунти начинает с упрёка, а не с радости, и ответ брата не отрицает вины, а переводит её на судьбу. Хвала царей выстроена сравнением с подвижниками: то, чего те ищут годами, эти видят каждый день; домашнюю жизнь они называют дорогою вниз — и тут же говорят, что для Вришни она стала прекращением и неба, и освобождения. Встреча Нанды передана образом оживания: тела встают, когда возвращается дыхание; Васудева вспоминает, за что благодарен, — ему отдали ребёнка на сохранение; молчание сыновей объяснено не смущением, а любовью; долг признан неоплатным прямо. Хранение чужих детей уподоблено ресницам — тому, что всегда при глазе и защищает его само собою; а у пастушек в соседнем стихе та же ресница — помеха взгляду: одно слово повёрнуто в разные стороны. Кришна начинает тем самым вопросом, который они задавали Балараме, и сам называет обвинение раньше их; соединение и разлука объяснены ветром и лёгким сором; привязанность их названа не заслугою, а удачею. Разрушается оболочка живого, а не сам живой, — разница проведена одним словом. И просьба сделана от лица домохозяек: не отречения просят, а памяти внутри дома.

Ухо названо сосудом, из которого пьют: хмель льётся из уст праведных и принимается ушами. Драупади спрашивает о человеческом — как женился, — и сама же оговаривает, что это подражание миру. Рукмини описывает своё похищение глазами добычи, а собравшихся царей — мелким скотом; Калинди зовёт себя метельщицей его дома, и каждая царица кончает рассказ таким званием: просят они службы, а не места подле. Победа над семью быками сравнена с детской вознёй, а невеста прямо названа платою за подвиг. Лакшмана оправдывает свой выбор примером самой Шри и сама сравнивает своё испытание с испытанием Драупади: там цель была видна, здесь скрыта и видно одно отражение; лук бьёт самих натягивающих, отсеивая женихов ещё до выстрела; об Арджуне сказано точно и без насмешки — попал, но не рассёк. Разница с ним выражена одним словом: тот целился сосредоточенно, этот взглянул однажды. Свой наряд рассказчица описывает подробнее, чем сам выстрел, и медлительность выбора отмечает нарочно; соперники названы псами не прямо — «деревенскими львами»; а въезд в город сравнён с закатом: солнце уходит к себе. Тесть одаряет того, у кого всё есть, — оговорка объясняет смысл дара. Женитьба на шестнадцати тысячах объяснена отсутствием у него желания: взял не потому, что хотел. Отвергнуты шесть степеней власти по возрастанию, вплоть до места Хари, — список отброшен целиком; а просят пыли со стоп, описанной через след объятия Шри. И последнее слово главы отдано пастушьему: царицы ставят себя в один ряд с травою и коровами Враджа.

Различие проведено по веществу: святыни из воды и боги из глины и камня — против живых праведных; и по сроку: те очищают за долгое время, встреча — сразу, служением длиною в мухурту. Тело названо трупом уже при жизни, а бранное слово составлено из двух скотских имён — «бык-осёл»: Кришна говорит собранию провидцев на языке улицы, и вся речь ведёт к сидящим перед ним. Провидцы не находят ответа сразу и молчат, пока не находят разгадку в двух словах: «удержание людей», — сказано это с улыбкою. Довод их взят из вещества: горшок, кирпич, ком — всё земля под разными именами; незнание объяснено сном, а причина его названа не отсутствием знания, а порчею памяти. Причину вопроса Васудевы провидцы называют прямо и при нём же: отец видит в Кришне сына, — и приводят пример из жизни у реки: живущий на берегу ходит мыться в другое место. Жизнь домохозяина описана как погашение трёх долгов, а свобода определена через отсутствие опоры: расплатившись, человек остаётся ни за что не держащимся. В жрецы он берёт тех самых, у кого спрашивал совета; поверх золота и тканей надевают шкуру — обряд возвращает к простому в самой пышной точке; раздача доведена до собак, а дозволения разойтись просят у Кришны, не у хозяина жертвы. В конце привязанность названа силком, сделанным богом, которого не рвут и йогины; дружбу Нанды Васудева хвалит двумя её невыгодами — даром и без отдачи, — и вину признаёт за собою, различая два срока: раньше не мог, теперь не вижу. Отъезд откладывался «сегодня, завтра» — и вышло три месяца. А уходит Врадж без ума: он остался в лотосе стоп.

Отец поверил не слову провидцев самому по себе, а тому, что видел: названо, чем доверие обеспечено. Гимн начинается перечнем падежей — восемь вопросительных слов подряд исчерпывают все обстоятельства действия; в перечне стихий каждой отведено её собственное качество, а довод взят из ремесленного различения: в горшке и черепке — одна глина. Рождение человеком названо случайностью, а не наградой, и о собственной жизни сказано «возраст ушёл»: он говорит стариком. Отец отказывается от отцовства прямо, а свою вину определяет как ошибку зрения, не как чувство: любовь не отвергнута — исправлено, куда она направлена. Ответ дан в поклоне и со смехом: возражая отцу, сын не выпрямляется, — и отцу возвращена его же мысль, но с ним самим внутри перечня. Просьба матери опирается на уже бывшее: раз вернули чужого сына, верните и её, — и возвращение из обители предков названо не чудом, а расчётом за учение. Путь в Суталу описан не движением, а средством. Бали ставит рядом два противоположных слова: редчайшее досталось ему случайно; называет три способа связи — вражду, преданность, желание — и тут же говорит, что близкие по саттве привязаны слабее; дом зовёт слепым колодцем и просит не блага в доме, а выхода. Причина всей цепи бедствий — смех над творцом, названный прямо. Ласка матери передана обычаем нюхать темя, а сказитель сам оговаривает, что материнство здесь наведено: она кормит грудью тех, кто старше манвантары, и действенным оказывается не молоко, а прикосновение. Уход совершается при свидетелях, как и вход, и всё событие уложено в одно составное слово: пришли и ушли.

Обличье Арджуны названо признаком чина: три связанных посоха носит определённый разряд отрёкшихся, — обман сделан со знанием обрядового вида, и прямо сказано, что хозяин не узнал гостя, четыре месяца державшегося в его доме и евшего из его рук. Согласие невесты названо прежде похищения, а само похищение оказывается условленным со всеми, кроме одного, — оттого и гнев одного Рамы, переданный приливом: вздымается по сроку и сам собою опадает. Достаток Шрутадевы описан точною мерою — ровно на дорогу дня, и не больше; царь и брахман уравнены одним свойством каждому: один нежаден, другой не мнит о себе. Два приглашения сделаны в один миг, и затруднение разрешается тем, что он входит в оба дома, а каждый хозяин не знает о другом. Приём царя описан через помеху зрению: он принимает гостя, плохо его видя от слёз, — и цитирует хозяину его же слова, прося, чтобы обещание сбылось. Брахман встречает не поклоном, а пляскою; у царя — лучшие сиденья, здесь трава; обряд сделан из подручного, и список у нищего длиннее царского. Своё домохозяйство он называет тем же слепым колодцем, что и Бали в прошлой главе. Гимн держится на отрицаниях: в сердце — и весьма далёк; смерть отделена от своей самости; а просьба сделана после признания, что просить уже нечего. В ответе хозяин ставит гостя выше собственного облика, обосновывая тут же: тот из Вед, а он из богов; и указывает не предмет почитания, а веру, с которою, — иначе не засчитано даже обильное.

Вопрос главы поставлен как противоречие: слова работают качествами, а предмет их лишён качеств; и орудия познания даны в том числе для того, чтобы перестать воображать. Хотя все спорящие равны, одного всё же выбирают говорить: порядок беседы важнее равенства. Будят Владыку не именем, а перечнем признаков, и весь гимн задан придворным обычаем — певцы будят царя перечислением его подвигов, так что отвлечённое объяснено службою. Открывается он воинским кличем против майи, а сами шрути признают свою вторичность: они идут позади. Всё «постигнутое» названо остатком, как горшок — остаток глины; дыхание живых сведено к кузнечному меху; три школы почитания перечислены по месту в теле — пупок, сердце, темя. Тело названо гнездом, а довод дан от противного: того же, чего добиваются йогою, достигли враги — лишь бы помнили; и Веды ставят себя вровень с женщинами Враджа, а не выше. Неотвергаемость изменений доказана ювелирным примером — браслет не перестаёт быть золотом; о самих себе шрути говорят как о путах, связывающих даже мудрых; возникновение живых объяснено не рождением, а вздутием: вода и воздух дают пузырь, не рождая нового вещества. Йога без наставника уподоблена плаванию без кормчего; ближайшее оказывается ненайденным, как забытый самоцвет на шее; обиходное различение объяснено преемством слепых поводырей; а разница между связанным и свободным дана одним образом: один прирастает к оболочке, другой её сбрасывает, как змей кожу. В конце шрути сами объясняют свой способ — указывать на предмет, отвергая всё, чем он не является, — и этим снят вопрос первого стиха. Наставление же описано поджариванием: желания не отвергают, а прокаливают, как семя, которое не взойдёт.

Вопрос начат игрою на имени: «Благой» — а чтящие его о неблагом; противоречие вставлено в само обращение. Милость Кришны описана как разорение, и притом постепенное: слово «понемногу» и делает объяснение жестоким, а следствие названо прямо — бедного бросают родные. Условие милости оказывается обратным ожидаемому: не обращение к нему, а дружба с его людьми. Различие между богами проведено по срокам, а не по щедрости: Шива и Брахма дают тотчас, Ачьюта медлит. Совет Нарады даёт точную мерку: этот бог отзывается на малое — и в ту, и в другую сторону; Равана и Бана названы придворными певцами. Подвижничество состоит в жертве собственным мясом, хотя сам бог говорит, что ему довольно воды: семь дней самосожжения были излишни. Дар назван пословичным образом — молоко змее, — и дан он смеясь, а не по неведению; причина беды сказана в двух словах: устрашился своего же деяния. Спасение сделано не оружием, а обличьем — подросток с посохом и чётками, — и начинается оно с заботы об утомлённом: ловушка ставится в разговоре о привале. Довод против Шивы взят из старой истории, известной обоим: клевета опирается на подлинный случай, а проверка предложена на себе самом — разумная по виду и смертельная по существу. Названо и что именно случилось: он забыл, чего просил, — дар не отменён и не обманул. Итог же сказан тем же оборотом, что и в главе о Судакшине: обряд сжёг заказчика, дар убил просившего.

Дерзость Бхригу объявлена опытом, а не наглостью, — и сказано это прежде, чем описан гнев. Брахма гасит гнев к сыну тем, что сам породил: огонь и вода — оба его. Испытание идёт по нарастающей: небрежение, брань, удар, — причём в самое чтимое место, грудь, где живёт Шри. Ударенный просит прощения первым, переложив вину на себя за невстречу гостя, и говорит, что след удара сделал его достойным: обида превращена в отметку. Дальше горе выносится к воротам власти — тело кладут туда, где обвиняют, и так девять раз; о смерти сказано разложением на пять стихий, словом из учения, а не из плача. Арджуна повторяет тот же упрёк в лицедействе, что звучал о Паундраке; живущих только для себя зовёт «набивающими дыхание»; отказывается от чужой славы и даёт обет своим именем, а единственным доказательством приводит прежний бой с Шивою. Защита сделана строением, а не стрельбою — решётка поперёк, вверх и вниз, — и всё же ребёнок исчезает; но оговорено точно: не умер, а унесён целиком с телом. Брахман бьёт тем же словом «робкий», каким Прадьюмна бранил возничего, и спорит не с человеком, а с неотменимостью судьбы. Останавливают Арджуну не запретом костра, а словами «не презирай себя сам». Тьма названа строем, который надо пробить, и диск входит в неё как стрела в рать. В конце сказано прямо и без объяснений: он поклонился самому себе. Похищение объяснено желанием встречи — девять смертей были приглашением; оговорка «хотя ваши желания полны» стоит перед поручением, а дети возвращены в том возрасте, до которого дожили бы. Итог же Арджуна выносит шире своего случая: всякая мужественность у людей — милость.

Давнее недоумение Нарады снято одним словом «во стольких же»: сколько домов, столько и обликов. Забава описана предметно — водомёты, — а объятие сделано под предлогом отнять их; плату лицедеям отдают вместе, он и жёны. Речи цариц заранее названы бредом — оттого дальше они и говорят с птицами и стихиями, находя каждой её собственную примету тоски: взята птица, разлучаемая на ночь, прибой истолкован как бессонница, убывание луны — как чахотка, у горы неподвижность принята за раздумье, а разговор с лебедем обрывается упрёком: сперва угощают, потом отказываются чтить. Оправдание всей главы дано одною строкою: дом — место дхармы, пользы и желания. Из необозримого потомства выделено точное малое число, названное по именам; первенство Прадьюмны обосновано сходством с отцом; и здесь же впервые названа гибель рода, сквозь которую ведётся родословная. Свойства рода перечислены через отрицания — чего в нём не бывало, — а вслед за именами и коленами сказитель признаёт счёт невозможным: точность и необозримость поставлены рядом. В заключении перечислены обычные дела дня, и в каждом Вришни забывали себя; небесная река названа водою с его стоп — святыня не сама свята; итог обеих дорог, вражды и любви, сведён в полстроки. Последний стих начинается кличем, каким открывался и гимн Вед; о рождении сказано как о молве — одно слово ставит всю книгу на своё место; а действие рассказа названо тем же словом, что и предмет: деянием стирается деяние.