Garuḍa Purāṇa

Тринадцать стихов — сжатый устав отпущения быка. Обряд ведётся свадебным уставом: те же сосуды, те же куши, то же речение брахманов, — проводы устроены по чину венчания. Огонь устанавливают у пруда, у колодца или в коровьем хлеву. Возлияние обращено к десяти именам, и почти все они Шивовы — Рудра, Шарва, Пашупати, Угра, Бхава, Махадева, Ишана; в книге, говорящей от лица Вишну, это сказано без оговорок. Быка одной масти и тёлку омывают, украшают всеми уборами и утверждают вместе; тарпану совершают на поднятом хвосте животного — обряд опирается на живое существо, которое сейчас уйдёт своей дорогой.

Двадцать два стиха. Довод о телёнке, находящем мать среди тысяч коров, обращён здесь не к обряду, а к делам: содеянное само находит того, кто его сделал. Счёт ведётся не в пользу щедрости — одна не отнятая корова лучше сотни данных: не отнять поставлено выше, чем дать. Пресечение чужого пропитания приравнено к убийству, и тут же сказано, чего стоит обратное — устроить кому-то пропитание. Охранить бедного брахмана, изнурённого безработицей, поставлено выше ашвамедхи с обильными дарами: защита слабого стоит дороже самого дорогого обряда. Войско, откормленное на чужое достояние, названо песчаной плотиной — оно рассыпается именно тогда, когда нужно. Кончается глава оправданием того, кто дары принимает: кто всегда шепчет мантру, возливает и не берёт чужой стряпни, не запятнан и землёю, полной самоцветов.

Пять стихов. Спасённые из воды, из огня и из пут поставлены в один ряд с отпавшими от странничества и от обета: не осуждение, а признание того, что вернувшийся должен что-то сделать. Ребёнок объявлен неподсудным — у него нет ни проступка, ни греха, ни царской кары, ни искупления, а искупление совершают за него мать, отец или родич. И последняя строка идёт наперекор всей логике нечистоты: здоровому велено касаться больного снова и снова, омываясь, — очищение достигается не отстранением, а прикосновением.

Двадцать девять стихов. Обряд для тех, кому он запрещён, назван делом милосердных — не обязанностью родни, а поступком того, кто пожалел. Пинды подносят молча, лицом к югу, а потом бросают в воду, назвав имя и род: единственное слово во всём действии — имя того, о ком оно. Вишну и Яма почтены вместе, одними и теми же цветами; пятую пинду, ту, что прете, поднимают с поклоном во главе — ему подают последним и с наибольшею почтительностью. От укуса змеи спасаются не заклинанием, а почитанием: из муки лепят образ нага, кладут белые цветы, молоко и сандал — тому, кого боятся, подносят угощение. Весь этот чин предназначен тем, кто в начале главы объявлен творящим грех: свод не отменяет своего приговора, но описывает, как его обойти.

Тридцать четыре стиха. Устав разбирает не общее правило, а редкие случаи: два сына, у одного огонь, у другого нет; смерть в новолуние; помеха посреди обряда; несколько умерших сразу — тогда варят один раз, а поминают каждого отдельно и в порядке ухода. Целая часть главы отведена одному: что делать, если день смерти забыт, — ответ идёт лесенкой от дня ухода к месяцу, от месяца к вести о смерти. Незнание прямо снимает вину: если ни дающий, ни принимающий не знали о нечистоте, порок не ложится ни на кого. Самый человечный случай — вернувшийся домой хозяин, при котором всё уже сделали без него: ему велено доделать издали, и нечистоты на нём нет. Постоянная шраддха устроена вычитанием — убраны призывание, возглас, пинда, возлияние, остаётся накормить и отпустить с поклоном. Матерям подают прежде отцов, и оговорено это дважды; а если для материнской шраддхи нет брахманов, кормят восьмерых родовитых женщин.

Тридцать семь стихов. Три карателя расставлены по разрядам: для владеющих собою — наставник, для злых душою — царь, а для тех, кто скрыл свой грех, — Яма; последний нужен лишь тогда, когда не сработали первые два. Прошедшие мучения выходят не очищенными до конца, а «помеченными»: наказание кончилось, а след остался. Дальше идёт длинный перечень примет, построенный на соответствии: солгавший заикается, солгавший о корове нем, похититель воды становится чатакою, похититель зерна мышью, поджигатель зарослей светляком — кара не назначена, а выведена из самого дела. Среди наказаний затесалось одно вознаграждение: дающий знание достойному становится быком. Сто рождений среди всех существ отведены на то время, когда благое и неблагое уравнялись, — между наказанием и наградой лежит долгая полоса, где не решается ничего. Весь список передан как есть, памятником своего времени.

Пятьдесят два стиха. Река описана не как кара, а как местность с точным устройством: кипящая вода, черви, птицы с алмазными клювами, двенадцать солнц, — всё подчинено одному: тут нельзя удержаться на плаву. Вопль тонущих — «брат, сын, отец»: зовут не богов, а тех, кто остался дома. Список обитателей начинается не с убийц: первыми названы презирающие старших и покинувшие безвинную жену, а в одном ряду с поджигателем и отравителем стоит перебивающий чужую речь. Время даяния расписано по святым дням и тут же отменено одной строкой: когда возникла вера, тогда и время. Просьба обращена к корове по-домашнему: «о коровушка, жди меня у врат»; плот вяжут из сахарного тростника, Яму лепят из золота на груде хлопка — всё сооружение игрушечное, и никто этого не скрывает. Кончается глава итогом всей книги: непрочным телом делай прочное дело; дыхания уйдут непременно, словно гости; и — нечистый ли, чистый ли, в каком угодно состоянии — помянувший лотосоокого чист внутри и снаружи.

Сорок четыре стиха. Жалуются здесь все сословия, и жалобы устроены одинаково: не сделал, не дал, не сказал правды. Брахман корит себя за неизученные веды, кшатрий — за неистраченную казну, вайшья — за ложь в торговле, шудра — за невырытый водоём. Отвернувшийся от притесняемых поставлен в один ряд с убийцами женщин и детей: бездействие названо тем же преступлением, что и удар. Собственная казна названа полной нечистот — осуждено не богатство, а то, чем оно стало, пролежав неистраченным. Ответ посланцев на «увы, судьба» бьёт точно: ты ничего не дал — о чём же скорбишь? Небо названо слугою тому, кто вложил доброе дело в чужую руку. Шестеро, кому кланяется сам говорящий, подобраны без единого героя: кормящий сладким, держащий огонь, знающий веданту, доживший до старости, постящийся и верная жена. Всё, что было, сожжено или взято сыновьями, а следом идёт только доброе слово и накопленный долг.

Последняя глава Гаруда-пураны и вершина всей Прета-калпы. Гаруда, выслушав дорогу умершего, суд Ямы, тела воздаяния и весь обряд, спрашивает не о том, как облегчить путь, а о том, как выйти из круговорота вовсе. В ответ Господь описывает высший Брахман и дживу как Его частицу, редкость человеческого рождения и цену упущенного времени, а затем последовательно разбирает всё, что легко принять за путь: пост и истязание тела, наготу, жизнь в лесу и в воде, учёность и спор, обычаи сословия и обеты — у каждого внешнего признака находится животное, исполняющее его лучше человека. Прямой причиной освобождения названо только знание истины, полученное из уст гуру, а вся разница рабства и свободы сведена к двум словам: «моё» и «не моё». Глава завершается порядком последнего дела знающего, семью городами, дарующими освобождение, поклоном Гаруды, цепью передачи от Хари до Суты и прощанием мудрецов Наймиши.