Garuḍa Purāṇa

Первая глава уттара-кханды, беседы Кришны и Гаруды. Первый вопрос задан не о посмертии, а о разногласии: одни учат, что душа переходит в новое тело сразу, другие — что после мучений; спор назван прежде ответа. Гаруда, облетев три мира и воспевая имя Хари, возвращается на Вайкунтху, не обретя покоя: страдание мира для него не отвлечённая мысль, а увиденное своими глазами. Вайкунтха описана сперва отрицаниями — нет ни майи, ни гибели, ни скверн, — и лишь потом красками; боги же поют, что блаженны родившиеся людьми в Бхарате, ибо лишь оттуда стяжается плод. Затем идёт длинный перечень вопросов, следующий порядку самого погребения: от пяти драгоценностей в устах и травы дарбха до горшка, перстня и светильника на перепутье, — и ни одна подробность не признана не стоящей объяснения. «Куда идёт умерший» спрошено наравне с прочим, между сезамом и телом для перехода. Особо спрошено об участи тех, кому обряда не досталось: умерших от обморока, несожжённых, павших. Кончает Гаруда тем, что нет бесстрашного места ни на небе, ни на земле, ни в патале, кроме Его стоп, и что спрашивает он ради блага мира.

Девяносто два стиха: ответ Кришны на вопросы Гаруды. Земля под умирающим уподоблена лону — её обмазывают, устилают дарбхой и сезамом, и она названа созревшей: смерть описана словами о рождении. Обрядовые травы возводятся к телу Бога (сезам — из пота, дарбха — из волосков), и потому сила им приписана, а не придана заклинанием; соль же оправдана простым наблюдением — без неё не сильны прочие вкусы. Смерть в свой срок названа «полным забвением», боль её измерена укусом коти скорпионов разом, а лёгкая смерть обещана не подвижнику, а тому, кто не лгал и не ссорил людей. Умерший младенцем или стариком «играет с ветром», и обряда по нему нет, — сказано без утешения и без осуждения. Вторая половина главы отвечает на вопрос о разнообразии рождений: длинный перечень созревания деяний, где рядом стоят убийство друга и порча водостока, а наказания в этой жизни — увечья, болезни, бездетность — поставлены рядом с рождением зверем. Итог сведён к одной строке: от благого деяния благое, от неблагого неблагое. Списки эти, включая объяснение болезней прежними делами, представление о грехе как о заразе и разряды по рождению, переданы как есть, без изъятий и без смягчения: это памятник своего времени, а не совет.

Сто шесть стихов об адах. Кришна сразу оговаривает, что адов тысячи и все перечислить нельзя, — изложение объявлено выборкой. Мучение расчислено: за день и ночь один шаг, а идти тысячу йоджан; один день ада мерою в сто лет; рассечённые куски снова срастаются, и жизнь не прерывается — мука устроена так, чтобы не иметь выхода в смерть. Орудия взяты из ремесла: гончарный круг, нить времени, водоподъёмное колесо, черпак и кипящее масло, — и оттого страшнее. Устройство мучения в том, что облегчение и есть орудие: посреди огня видится дерево с прохладной тенью, и оно оборачивается дождём мечей. В холодном аду мучимые тянутся друг к другу и обнимаются — единственное движение навстречу во всей главе. За каждым адом назван проступок, и список смешивает злодеев с ремесленниками; эти разряды, как и объяснение увечий прежними делами, переданы как есть, без изъятий и без смягчения: это памятник своего времени, а не совет. Боги видят ады, а адские — богов: иерархия миров дана как две точки зрения. После ада идёт не освобождение, а ряд рождений — черви, скот, увечное человечество; небо же описано теми же словами, что и ад, только с переменою знака, и с него тоже падают. Кончается глава тем, что пять чувств названы ворами в теле, а ум — их предводителем.

Сто восемьдесят пять стихов — самая подробная глава о погребении. Начато не с обряда, а с искупления: сперва очищают содеянное, потом провожают. Каждый дар назван по его будущей службе — зонт даст тень, обувь коня, кувшин воду в безводном месте, — и все данные при жизни дары «предстают впереди»; плод же взвешен по вере, а не по цене. Умерший меняет имя пять раз по дороге: труп, путник, идущий по небу, существо, совершающий, усопший. Дрова и масло сыновья несут сами, ибо сделанное чужими руками названо бесплодным; одежду делят надвое — половина покрывает тело, половина остаётся кладбищу; а огонь, зовомый «пожирателем плоти», просят увести к нектару. Плакать запрещено по причине, обращённой к умершему: слёзы родных он вкушает поневоле, — и утешают не обещанием, а тем, что к гибели идут земля, океан и боги. Дурная смерть определена одним признаком: случившаяся без устава; обряд по таким запрещён, но тут же дан выход — Нараяна-бали. Для тех, чьё тело не найдено, тело собирают заново: триста шестьдесят черешков вместо костей, разложенных по счёту в каждый член, мёд вместо крови, ртуть вместо семени, каури вместо глаз; а если сожгли изображение и человек вернулся — его рождают заново. Стихи о восхождении вдовы на костёр переданы как есть, без изъятий и без смягчения: это памятник своего времени, а не совет.

Сто пятьдесят четыре стиха. Нечистота определена не как грязь, а как запрет — на пинду, изучение, даяние, — и срок её растёт вместе с возрастом умершего. Воду и молоко ставят у перепутья со словами «здесь омойся, здесь пей»: с ушедшим продолжают говорить, как с живым. Пинда делится на четыре части — две на тело, одна слугам Ямы, одна ему самому, — и тело умершего строится заново по части в день, от головы к стопам. Сказано прямо, что без отпущения быка сотни шраддх бесплодны, но быка, если его нет, делают из глины или дарбхи. Затем изложен путь: восемьдесят шесть тысяч йоджан, по двести сорок семь с половиною кроши в день, через шестнадцать градов. Умерший корит себя не за злодейства, а за упущенное добро — не вырыл водоёма, не отвёл пастбища, — и обращается к телу, которого уже нет. Причитания построены на обороте «где то — и где это», и вспоминается не богатство, а обиходное тепло: перина, руки сына на стопах, ласковая речь жены; орудия же мучения взяты из хозяйства — пест, плуг, секира. Реку Вайтарани переходит не заслуга умершего, а корова, поднесённая за него живыми. Один и тот же Яма видится грешнику с клыками и петлёй, а творящему заслугу — с серьгами и венцом. Кончается глава советом живым: кто откладывает своё дело на сыновей и жену, тот потом скорбит.

Сто сорок четыре стиха. Гаруда просит развернуть то, что прежде было сказано вскользь: без отпущения быка нет пути в иной мир. Обряд отнесён к одиннадцатому дню, к той же границе, где кончается нечистота; масти быка расписаны по сословиям, но тут же оговорено, что красный годится всем. Животное не приносят в жертву, а отпускают на волю с прошением и отпускным словом: пей воды Ганги и Ямуны, паси траву меж двух рек. Дальше идёт вставная повесть. Брахман, унесённый четырьмя мужами, видит город, где люди стоят разрядами — голодные, довольные в лохмотьях, сияющие; объяснение отложено и дано лишь в конце: сияют те, кого просто задели брызги с коровьего хвоста, а дальние — те, кто хулил обряд. Внутри повести — рассказ вайшьи, обошедшего всю землю и обнаружившего, что ум остался прежним, и рассказ Нарады о том, как сын служанки получил наставление от мудрецов, застрявших в доме из-за дождей. Перечень тиртх кончается тем, что уравнивает с ними милосердных людей. Кончается глава словом Ямы, что даже малый долг, если он верно исполнен, растёт в великую ширь.

Сто два стиха. Отшельник Сантаптака заблудился не по неосторожности, а по своей же выучке: чувства отвлечены, ноги идут сами. В непроходимом лесу он видит на баньяне труп и пятерых прет — тела из жил, костей и кожи, животы прилипли к спине. Они бросаются к нему с криком «я первый, я первый» и уносят по воздуху. Помощь приходит не за подвиг: человек, которого несут вниз головою, вспоминает два чужих спасения — слона из пасти крокодила и царей, освобождённых из темницы Джарасандхи. Кришна идёт следом, посылает якшу Манибхадру, и тот принимает облик преты — против голода выставлен голод. Посреди расправы к претам возвращается память о прежнем рождении, и первое, что они делают, — просят прощения. Дальше идут пять признаний, и каждое имя дано за ту черту поступка, которую сам совершивший считал мелочью: залежалая пища гостю, глоток воды, отнятый у ребёнка, поспешное возвращение после убийства друга, запертые родители, выскобленные глаза изваяний. Кончается глава шестью колесницами: одна брахману и пять тем, кого он не спасал и не наставлял, — он только ответил на их вопросы.

Тридцать три стиха. Право на посмертные обряды расписано по убывающей близости — сын, внук, правнук, брат, сапинды, саманодаки, — но перечень кончается тем, чего в подобных списках обычно нет: если пресеклись оба рода, обряды совершают жёны, а если нет и их, велит совершить царь. Никто не остаётся без обряда потому лишь, что не осталось мужчин. Насыщаемые перечислены от Брахмы до пресмыкающихся: шраддха названа делом, обращённым ко всему живому. Отсюда и главное разрешение главы — дживач-чхраддха: не имея уверенности, что кто-то совершит обряд после, человек совершает его сам при жизни. Он ставит три сосуда по сторонам света, испрашивает у брахманов согласия, кормит их как Васу, Рудр и Адитьев, сам возжигает огонь лицом к югу, складывает из пятидесяти травинок куша подобие себя и сжигает его. Семь имён Ямы получают по пригоршне воды каждое. Кончается глава указанием, из чего исходить: сила, здоровье, богатство и срок жизни непрочны.

Семьдесят четыре стиха. Гаруда спрашивает не о правиле, а о случае: совершал ли когда-нибудь царь обряд за чужого? Вангийский царь Бабхрувахана, увлёкшись подранком, отбивается от войска и выходит один на безводную пустошь. Напившись из озера и уснув под баньяном, он видит прету, сопровождаемого сотнею прет, — тело из одних костей, кожи и жил. Тот стоит перед натянутым луком неподвижно и первым делом говорит, что состояние преты уже оставлено: одной встречи хватило. Дальше — описание вывернутой природы, где мошкара и рыбы висят ногами вверх, и перечень тех, кто сюда попадает: не только предатели и воры, но и те, над кем просто не совершили обряда. Прета оказывается Судевой, вайшьей из Вайдиши, который кормил богов, отцов, брахманов и нищих, но остался без сына и друга; сапинды же, названные им жестокими, обряда не совершили. Он перечисляет житейские признаки, по которым узнают прету в роду, — бесплодие, детская смертность, пожар, ссоры, гибель посевов при добром дожде, — отдаёт царю самоцвет, снятый с убитого царевича, и называет сроки. Царь совершает отпущение быка в полнолуние картики, и прета, обретя золотое тело, уходит на небо.

Девяносто шесть стихов. Гаруда возражает честно: если умерший стал птицей или животным, что ему в поднесённом рисе? И резче — маслом не оживить угасший светильник. Ответ не спорит с очевидностью, а переносит вопрос: пища становится тем, что съедобно там, — амритой, травою, плодом, ветром, кровью, молоком. Доставителем названы имя и род произносимые, а над ними поставлены Агнишватты; насыщение находит адресата, как телёнок находит мать среди чужого стада. Отцы описаны как гости, которые спешат: услышав о сроке, слетаются со скоростью мысли; если приглашён один брахман, все трое размещаются в нём. На этот день Яма отпускает даже тех, кто в преисподних. Единственное свидетельство о приходе отцов приносит Сита: она одна их видит и прячется в кустах от стыда — в коре и шкуре, с посудой из листьев, а свёкор в полном царском уборе. Дальше — о том, что доходит по остаткам: разбросанные зёрна, вода из-под омовения, вода от полоскания рта; и о том, что шраддха на неправедные деньги кормит, но не отцов. Кончается глава переходом из тела в тело — пиявка отрывает задний конец лишь тогда, когда передний уже стоит твёрдо.

Одиннадцать стихов. Гаруда спрашивает не о награде и не о каре, а об устройстве: кто именно умирает, куда деваются чувства, где вкушается содеянное, как идут в мир Ямы и как — в мир Вишну. Ответ начинается с двух примеров, где кара вырастает из самого поступка: похитивший чужую жену рождается брахмаракшасом в безлюдном лесу, где нет ни одной; похититель самоцветов — в низком роду. Но правило дано шире вины: с каким желанием жил ум, с тем признаком человек и рождается. Дальше тело описано как дом с выходами — нижние отверстия и восемь верхних, от пупа до темени; праведные уходят через верхнее. Предписание совершать все обряды от дня смерти до годового снабжено оговоркой: хотя бы и неимущий. Кончается глава тем, с чего начата, — связанный путами майи предан дурным делам, а не наоборот.

Тридцать три стиха. Счёт ведётся не от человека вниз, а от целого: восемьдесят четыре лакха существ, поровну по четырём способам рождения. Пять признаков жизни — пища, соитие, сон, страх, гнев — названы общими для всех; отличает человека не какой-либо шестой, а различение, и о нём сказано, что оно труднодостижимо. Лестница желаний доведена до конца и там обрывается: владеющий сотней хочет тысячи, царь — всей земли, владыка богов — движения ввысь, и жажда не прекращается. Лань, слон, мотылёк, шмель и рыба гибнут каждый от одного чувства — как же уцелеть тому, кто служит всем пяти сразу? В детстве человек состоит из родителей, в юности из любимой, под конец из детей, и никогда — из себя; железные и деревянные путы развязываются, путы из жены и сыновей — нет. Один грешит, а плод достаётся многим, и потом эти многие расходятся, а вина остаётся при том, кто делал. Богатство, не отданное до заката, само вопит: кто будет моим владельцем? Деньги остаются у дома, родня доходит до погребального поля, огонь берёт тело, дальше идут только заслуга и грех. Последнее слово отдано вере: неимущие мудрецы ушли на небо, а сделанное без веры названо несущим.

Двадцать пять стихов. Обряд назван делом собственных рук того, кто желает освобождения, — не поручением наследникам, а работой при жизни; женщины и дети старше пяти названы прямо. Гаруда спрашивает о погибших от змеи, воды, зверя и оружия, над кем нельзя совершить обычного сожжения; ответ не отменяет их беды, а даёт сроки очищения — то есть говорит, что и такая смерть не оставляет без выхода. Порядок исполнителей расписан до сородича и до того, кто просто получил долю имущества, а при отсутствии сына названы жена, дочь и сын дочери. Слово о бессыновнем передано как есть, памятником своего времени. О собственных даяниях сказано просто: они предстают впереди, куда бы ни занесло, — розданное оказывается единственным имуществом, переходящим границу вместе с владельцем. Кончается глава сравнением, которое не нуждается в толковании: каково начинать рыть колодец, когда дом уже загорелся?

Пятьдесят девять стихов. Мера даяния поставлена наоборот привычному: одна корова здорового равна сотне от больного и тысяче от умирающего — ценится не размер, а то, сколько у человека оставалось выбора. Сделанное своею рукою сравнено с кладом, закопанным самим владельцем: тот же человек его и найдёт, достигнув иного тела. Запрет продавать поднесённое сказан резче всего в главе. Дальше расписан сам обряд — от созвездия и мухурты до шалаграмы и вайшнавской шраддхи, которая совершается прежде отпущения; быка не готовят к закланию, а наряжают, как почётного гостя перед дорогой. Мантра обращена прямо к животному: ты — сам долг, извлеки меня. Водою из кувшина Рудры окропляют быка и ту же воду возлагают себе на голову. Лодочку для Вайтарани делают из сахарного тростника и обвязывают шёлковой нитью — обряд не притворяется переправою, а перевозчиком тут же назван Джанардана. Очищающими названы вещи домашнего обихода: соль, хлопок, железо, зерно. И сказано прямо, что имеющий сыновей и не имеющий достигают одинаково. Место, где отпущенный бык напился и почертил рогом землю, объявлено местом, где отцам ставится еда.

Девяносто пять стихов. Болезнь названа лишь поводом: не она уносит человека. Тело кладут на обмазанную землю, вкладывают золото в каждое отверстие, туласи на руки и горло, венки и новые одежды — и выносят через другую дверь, не ту, которою ходят. В самый миг ухода сказано о даре, а не о каре: рождается божественное зрение, и мир видится ставшим единым. Один и тот же Яма описан дважды подряд — четырёхруким другом с раковиной и диском и трёхйоджанным чудовищем с петлёю: разница не в нём, а в том, чьи глаза смотрят. Шесть пинд подаются не умершему, а тем, кто по дороге может помешать, и на каждом месте у него другое имя: Шава, Путник, Небоход, Бхута. Огонь погребения почтён как бог по имени Кравьяда — его просят отнести. Два предписания стоят подряд и противоречат друг другу: плакать должно глубоко и плакать не должно вовсе, ибо слёзы родных прете приходится глотать. Тело собирается заново по части в день, от головы к стопам, и последним является не член, а голод. Кончается глава причитаниями на дороге: человек корит себя не за злодейства, а за упущенное добро — не вырыл водоёма, не отвёл пастбища, не отдал просящим.

Пятьдесят три стиха. Семнадцать дней прету влачат по воздушной дороге, а на восемнадцатые сутки он входит в первый град Ямы — с рекою Пушпабхадрой и баньяном, приятным видом. Слуги Ямы говорят там не о грехах, а о снаряжении: сила путников в припасе, а у тебя припас не заготовлен; идти же тою дорогою, где нет ни купли, ни продажи. Дальше города идут по месяцам, и каждый месяц отмечен не расстоянием, а обрядом, который в этот срок совершают дома, — календарь дороги и календарь семьи один и тот же. На берегу Вайтарани перевозчики говорят как перевозчики: дай плату, если охота велика; отсюда и единственный совет главы — обет Вайтарани исполняют, покуда тело в здравии. В граде Стужи прета восклицает «о судьба!» — и его тут же поправляют: судьба и есть прежде совершённое добро. Кончается глава градом царя долга: тринадцать привратников, восемьдесят четыре лакха жителей и Шраваны, сыновья Брахмы, которые слышат издали и докладывают Читрагупте и Яме не о преступлениях, а о том, что сказано и сделано людьми довольными и сытыми.

Двадцать шесть стихов. Вопрос Гаруды прост до неловкости: откуда Шраваны всё знают? Ответ начинается не с их полномочий, а с их происхождения — и оказывается, что они появились по нужде: боги, правящие землёю, признались, что о делах мира ничего не знают. Брахма взял цветы и листья и сотворил двенадцать сыновей — дознаватели, чьё имя значит «слышащие», сделаны из самого лёгкого, что нашлось под рукой. Пребывая в пространстве, они слышат и видят издали и говорят перед царём долга в час смерти. Четыре пути расписаны по средствам передвижения — воздушные колесницы, кони, колесницы, запряжённые лебедями, — а четвёртый разряд идёт пешком через леса мечелистных дерев. Почитание Шраван обходится в чашу воды и варёную пищу: тем, кто ведёт учёт делам, подносят самое обыкновенное. Цепочка удовлетворения выстроена снизу вверх — почтены Шраваны, доволен Читрагупта, доволен Яма, и тогда люди идут дальше.

Сорок два стиха. Читрагупта не выносит приговора: он выслушивает донесение Шраван, думает миг и излагает дело. Светильник, поставленный дома, освещает дорогу, о которой поставивший ничего не знает, — единственная помощь здесь не еда и не заступничество, а свет. Тринадцать даров названы «шагами» и оказываются снаряжением в дорогу: зонт от зноя, обувь для леса с мечами вместо листьев, сосуд для безводного места; перстень же делает так, что посланцы не попадаются на глаза. Дорога дара расписана поимённо — Варуна берёт, передаёт в руку Господу, тот Солнцу, и уже от Солнца доходит до идущего. Названы двадцать одна главная преисподняя из восьмидесяти четырёх лакхов. И тут же сказано, кто служит посланцами Ямы: те, у кого не осталось потомства и кто отсидел многие годы; оттого они и грабят прету на дороге — они голодны той же самой нехваткой. В конце года прета оставляет тело величиною в локоть, собранное за десять дней десятью пиндами, и принимает тело, рождённое деянием.

Двадцать один стих. В граде Читрагупты писцы разбирают все грехи и заслуги, а у ворот стоит привратник Дхармадхваджа, «знамя долга», которого довольствуют даянием семи зёрен: даже у ворот берут не мзду, а горсть. Яма встаёт навстречу пришедшему благодеятельному и сам объясняет почему: этот пройдёт мою область насквозь и уйдёт в мир Брахмы, — судья первым признаёт, что дело не в его власти. Про дорогу сказано разом, что она широка и что по ней никто не ходит; противоречие снято следующей строкой — широка она для того, у кого есть даяние. Даже у стражей есть месячный расчёт: они берут своё, а страдающему остаётся четверть. Кончается глава образом слепого колодца, в который падает и тот, у кого светильник в руке, и словами о том, что человеческое рождение добывается сотнею жизней, а нектар оказывается в руке у того, кто хранит и лелеет обеты.

Сорок семь стихов. Первое, чем заняты преты, — поиски собственных детей: вражда описана как продолжение привязанности, а не её противоположность. Входят они не в дом врага, а в дом друга и остаются там высматривать; орудия их — не чудеса, а обычные болезни: перемежающаяся лихорадка, головная боль, холера, простуда на ветру. Довод строится на сравнении однолеток: рождены вместе, а живут по-разному — различие, которое иначе списали бы на удачу, здесь названо следом. Защитою названы не обереги, а привычки: правдивая и приятная речь, почтение к гостю, повторяемое имя. Дальше идёт долгий перечень примет, читающийся как опись обыкновенной жизни: дождь есть, а урожая нет; дело начато и рухнуло; в дороге налетел вихрь; у женщин гибнет плод; умирают дети; рождается неверие к писанию. Кончается глава предупреждением, обращённым к живому: кто не почитает прет, сам станет претою, — и последней строкой о том, что преты, не признающие ни сыновей, ни отцов, вспоминают собственную стряпню.