श्रीमद्भागवतम्

Свет ногтей на пальцах Его ноги затмевает Сатьялоку, и славить приходят не знатоки, а сами науки и правила, принявшие облик. Тот, кто вышел из Его пупа, теперь омывает Ему ногу, — и с этой воды из кувшина Брахмы начинается небесная река, сравнённая с Его славой: обе падают сверху и обе омывают. Почести подносят уже убавившемуся: величие поминают, когда его не видно; и слово, которым названа дань, — то же, что имя царя, у которого всё отобрали. Асуры прозревают первыми — они одни узнают, кто перед ними, — и первое, что они делают с прозрением, — берутся за копья; рассуждение их безупречно и из верных посылок, ошибка лишь в том, что они рассуждают вместо господина. Царь беззащитен потому, что сложил жезл власти на жертвенной траве. Бали останавливает бой не из страха: он узнаёт сбывающееся проклятие и повторяет то, что говорил Индре в дни побед, — это время не творит нам пользы; и весь список государственного искусства — войско, совет, ум, крепости, заклятия, снадобья, четыре средства — перебран и признан бессильным против времени. Ждать времени — тот же совет, что получили боги, когда бежали из своего города. Гаруда вяжет без приказа, в день выжимания сомы, внутри обряда. Три слова стоят рядом: утратил богатство, сохранил твёрдость разума, приобрёл обширную славу. И прежде чем взыскать недостачу, Он щедро исчисляет владение должника — всё, что освещено, залито луною и полито дождём. Обвинение же сформулировано не как ложь, а как мнимость владения: он обещал то, что считал своим.

Ломают то, что ломается, и не достают до того, что не ломается: недостачу Бали покрывает единственным, что не было отдано, — собою; уговор был о земле, а расплачивается он тем, что землёю не является. Боится он не кары, а слуха о том, что обманул; наказание же от достойнейшего переведено в разряд отличий — своих такой чести не оказывают. Того, кто его разорил, он признаёт наставником, и признаёт заочно; само падение названо оком, выданным ослепшему от опьянений, а вражда — путём, каким асуры дошли туда, куда йоги доходят сосредоточением. Единственное, о чём он горюет при встрече с дедом, — что связанные руки не дают услужить. Прахлада не просит вовсе: давал и отнял один и тот же, и отнятие не хуже дара. Жена защищает не жалостью, а тем, что владения ни у кого и не было: люди не крадут вещи — они берут себе титул творца; а мера подношения не имеет отношения к величине — довольно ростков травы. Правило объявлено без смягчения: кого милую, у того отнимаю достояние, ибо опьянённый им презирает и мир, и Дающего; и милостью названо не подаренное благо, а отсутствие надменности от рождения, дел, возраста, облика, учёности, власти и богатства. Восемь ударов перечисляет Тот, кто их и устроил, и прямо признаёт: дхарму с уловками говорил Я. В Сутале нет болезней не потому, что она хорошо построена, а потому, что на неё смотрят; и настоящая плата за три шага названа последней — не престол, а постоянное присутствие.

Он не успел поклониться — только начал движение, и всё уже было дано: милость не была ответом на поклон, она его опередила. Себя он зовёт отбросом и не спорит с этим званием; удивляет его не то, что он таков, а то, что дано именно ему. Прахлада меряет милость не почестями, а должностью, и должность выбрана самая низкая: Тот, кому кланяются все, кому кланяется мир, поставлен привратником у асурской твердыни. За свой род он не выпрашивает исключения — соглашается с приговором и на этом строит недоумение: почему тогда мы? Богословскую трудность он ставит в середину хвалы — равен ко всем и всё же любит преданных — и снимает её образом дерева желаний: оно никого не выбирает, оно даёт то, о чём просят. К деду царя обращаются «дитя», и поручают ему домашнее дело: сделать так, чтобы родне было хорошо. Сутала названа пещерой — не изгнание и не темница, но и не небо. Первое, о чём Владыка распоряжается после всего, — чужая недоделанная жертва; и чинит её не действие, а взгляд знающего. Шукра, доказывавший по шрути пользу отказа, теперь произносит правило прямее всех — а исполняет всё-таки потому, что велено. Вся история сводится к двум глаголам: выпросил и отдал. Возводит Упендру Брахма, а не Он сам; первым основанием названа радость родителей; и въезжает в отвоёванный город впереди младший брат, а Индра приобретает не престол, а исчезновение страха. Расходясь, все славят мать.

Вопрос задан без благочестия: рыба — тварь низкая на вид, зачем такое тело? И в перечне охраняемого последними названы стихотворные размеры Веды — не смысл её и не текст, а ритм, в котором она держится. Конец мира описан как обычная ночь в чужом распорядке дня, а кража совершается у самого лица засыпающего: вышедшее из уст осталось без присмотра. Против похитителя Вед выставлена самая незначительная тварь, какую можно назвать, и величайшее из тел начинается в горсти воды, зачерпнутой для возлияния. Дальше идёт череда просьб, у которой нет конца: пригоршня, кувшин, колодец, озеро, пруд, океан — каждое новое вместилище оказывается тесным, и милосердие проверяется не первым откликом, а тем, что следует за ним. Опознан Он не по величине, а по речи. Срок дан короткий и точный — семь дней; груз корабля назван первым, и это не люди и не сокровища, а семена; единственный светильник в затопленном мире — свечение мудрецов на борту; змей снова назначен канатом. Учение обещано не откровением, а разговором — «раскрытое в сердце вопросами». Ожидая конца света, царь садится по обряду. Хвала его говорит о наставничестве без всякой почтительности: безглазый ведёт слепого, и оба идут в одну сторону; настоящий вожатый узнаётся по тому, что видит смотрящих. Сказанное на корабле названо пураной — книга указывает на своё собственное начало; а похищенное возвращают между делом, уже после учения. И то, что в первом стихе названо «презираемым в мире», в последнем зовут кривой рыбой — и кланяются, не переменив названия.