श्रीमद्भागवतम्

Вопрос поставлен сразу в трёх временах — что Он сделал, делает и сделает; и в перечне будущее стоит прежде настоящего. Господь нисходит дважды в один род и притом внуком, сыном двух дочерей: одному досталась дхарма, другому знание. Самосущий уходит в лес вдвоём с женою и стоит на одной ноге сто лет — в той же позе и на тот же срок, что и Хираньякашипу в прошлой песни; разница в том, о чём при этом говорят. А говорит он первую мантру Иша-упанишады с одною переменою: не «обитаемое Владыкою», а «обитаемое самостью» — не «Он владеет всем», а «всё есть Его жильё». Пользоваться дозволено оставленным, как берут со стола хозяина; а вопрос «чьё же богатство?» оставлен без ответа и оттого работает: владельца не назвали, и всякий, кто скажет «моё», сам себя выдаст. Дальше сказано, что мудрецы стремятся к делам ради недеяния — работают, чтобы разучиться работать, — и оговорено «по большей части»: не всякий доходит. Тем же словом описан и Господь, и единственное Его отличие в этом перечне — что Его никто не заставляет. Нападают же на подвижника не из злобы и не из богоборчества, а от голода; и спасает деда внук, чьё первое дело — не проповедь и не устроение мира, а защита одного человека.

Гора описана кубической — высота равна ширине, — а океан омывает её подножие тем же глаголом, каким омывают стопы гостя. В саду с шестьюдесятью породами деревьев цветение и плодоношение идут одновременно и всегда; лев там принимает эхо за соперника и отвечает ему, и объяснено это не глупостью, а самолюбием. Слон силён так, что от одного его запаха бегут львы и носороги, — а олени и зайцы ходят рядом без страха по его же милости. И вся глава сходится в двух словах: он ведёт себя как домохозяин — сперва напился сам, потом поит и моет своих, заботливо, — и оттого не замечает беды. Не беспечен и не глуп: он занят; а недосмотр приписан не ему, а наваждению. Крокодил при этом побуждаем судьбою так же, как и слон: виновного нет ни с одной стороны, и вся схватка сведена к тому, что один тянет в воду, другой на сушу. Сила описана как запас, который тратится, а поражение объяснено без всякой мистики — чужою стихией. Между истощением сил и молитвою вставлено размышление: он не вскрикнул от боли, он додумался. И видит он сквозь крокодила — держит его не зверь, а петля Устроителя; имени же не знает и не притворяется, что знает, обращаясь по единственной примете: к тому, от страха перед кем бежит сама смерть.

Слон не сочиняет молитвы: он вспоминает выученное в прежнем рождении — и не взывает, а шепчет, зажатый в челюстях под водою. Ход Господа объяснён не скрытностью, а игрою: как у лицедея, меняющего обличья, — зритель видит роль, а не актёра. Тьма после растворения описана осязательно, густотою и глубиной, как вещество, а не как отсутствие света. В перечне поклонов кланяются и утихшему, и свирепому, и помрачённому: ни одно состояние не оставлено за пределами; а Его называют «не-сущею тенью» — всякое слово о Нём тень, и тень эта не-суща, хотя отбрасывает её сущее. Сознание названо жаром, сокрытым в дровах: гуны не прячут его нарочно, они и есть дрова. Себя же он зовёт скотом в петле — не переносно, и перечисляет ту самую привязанность к своим, из-за которой не заметил опасности. Вершина молитвы — перебрав все разряды и отвергнув каждый, включая три пола, он не заключает, что нет ничего, а приветствует остаток; и остаток назван всецелым, хотя получен вычитанием. Просит он при этом не спасения от крокодила — о крокодиле в молитве нет ни слова, — а избавления от покрова, который временем не разрушается. Боги не подошли, потому что звали не их; пришёл Тот, у кого приметы нет. А вслух, с трудом, произнесены только имя и поклон.

Крокодил освобождён проклятием — оборот двусмыслен и по-русски: проклятие и было тем, что вывело его на волю, а рассечение пасти оказалось не казнью, а снятием личины. Слон же освобождён прикосновением, не молитвою, и сразу принимает облик Господа, минуя человеческий; прошлое его расписано точно — царь Пандьи, лучший из дравидов. И проклят он был за исполнение обета: молчал, потому что дал обет молчания, и не встал, потому что был в сосредоточении; вины нет ни на одной стороне, и рассказчик её не ищет. Проклятие содержало сравнение — «с косным разумом, как слон», — и сравнение сбылось буквально: слово оказалось точнее, чем хотел говоривший. Но исполнилось оно не до конца: слоновье лоно губит память, а почитание её удержало, — оттого он и смог вспомнить мантру под водою. Уезжает Господь не один: спасённый едет с Ним уже спутником. А в списке того, что следует помнить поутру, слон поставлен вторым, сразу за Господом, — и раньше озера, гор, оружия и богов; и туда же, без оговорок, включены пещера, лес и то самое озеро, где его схватили. Два исхода названы одним словом — конец ночи и конец жизни: кто помнит в первый, тому дано во второй.

Вайкунтха создан по чужой просьбе и для чужого удовольствия — не как обитель для Себя, а как подарок; и назван «миром, которому кланяются миры». Невозможность описать Его выражена через равносильную: кто описал бы достоинства Вишну, тот сосчитал бы земные пылинки. Беда богов описана не поражением, а утратой благолепия: у них ушла Шри, и прекратились обряды; совещались советами — и не досоветовались. Брахма ставит в один ряд себя, Шиву, богов и асуров, доводит список до рождённых от пота — и ведёт всех просить у Того, у кого, как он сам говорит, не бывает ни подлежащих убиению, ни подлежащих защите. Довод его расчётлив: просят вовремя, потому что сейчас Его пора хранить. Молится он при этом Тому, кого сам не видел, зная по слуху; и признаёт первым о себе, что тонкого пути не знает. Время описано устройством повозки — пятнадцать спиц, три ступицы, восемь ободьев, — и колесо не «быстрое как молния», а дрожащее, ибо молния не движется, а мигает. В гимне о теле Мужа Брахма называет и собственное происхождение, ставя себя после Шивы; беззаконие выходит со спины, куда не смотрят, а время — от ресниц. И кончается всё домашним сравнением: воду льют под корень, а напиваются ствол и ветви.

Первое действие явления — ослепление: боги перестают видеть даже себя, и довод доведён до нелепости — «ни себя не видели, откуда же Его?»; видят Его, однако, Брахма и Шива. Оружия стоят вокруг Него слугами, приняв облик. Брахма смотрит на Господа и обнаруживает там просителей — «вижу в Твоём вселенском облике нас»; сравнивает Его с глиной у горшка и тут же поправляет: «выше высшего». Четыре примера обретения все хозяйственные — огонь в дровах, молоко в коровах, пища в земле, — а последний выпадает из ряда: пропитание в усилии. И прямо сказано, зачем всё затеяно: Он мог сделать сам, но захотел игры, — так что пахтанье, яд и обман названы забавою заранее. Мир с асурами предложен потому, что сейчас их пора; а образец союза выбран откровенный — змея и мышь, запертые в одной корзине: мышь прогрызла выход, змея её съела. Условие названо честно: общая выгода, не общая правда. Дележ объявлен до начала — «им тяготы, вам плод», — а запреты наложены не на асуров, а на самих богов: ни жадности, ни гнева, ни страха перед ядом. Подъём горы начинается с опьянения и кончается тем, что её выпустили из рук; сломан сперва дух, потом кости. И оживлены взглядом обе стороны без разбора — не просто живы, а без рубцов.

Спор о верёвке идёт не о трудности, а о чести: хвост нечист, и довод приведён учёный — «мы наделены изучением и рождением»; отказ выражен молчаливым упрямством, и Господь уступает сразу, без единого слова, — а через десять стихов из пасти пойдёт огонь. Гора тонет по простой причине: опоры не было, — и вращение её весом в десять тысяч йоджан описано как то, от чего у черепахи приятно чешется спина. В каждую сторону Он входит в её собственном виде: к богам разжигая, к асурам асуром, а в змея — «в облике незнания»: верёвка не должна понимать, что её крутят. Затея, устроенная ради забавы и чужими руками, кончается тем, что пахтает Он один. Первым же из океана выходит не сокровище, а яд. Хранители миров бегут вместе со всеми и от той же беды — должности перестали работать; и бегут не к Тому, кто у мутовки, а к сидящему в стороне. Гимн Шиве отказывается хвалить за подвиги: сжечь Каму, Трипуру и время — для него не заслуга, ибо мир он спаливает искрою из глаза и даже не замечает. Власть определена в одну строку, и в ней нет ни правления, ни силы — только защита слабых. Яд подействовал и на него; и пятно не перестало быть пятном — переменилось лишь то, чем его считают.

Первым после яда из океана выходит не драгоценность, а корова для жертвы, и берут её мудрецы, которые не пахтали. Париджата определён не видом, а действием — он даёт; и тут же сказано слушателю: «как ты на земле» — царю, сидящему без пищи в ожидании смерти. Шри названа принадлежащей Владыке до всякого выбора, и потому смотр женихов ничего не решает, а только показывает: у подвижника нет победы над гневом, у знающего — свободы от привязанности, у владыки — независимости; доблести, спасающей от натиска времени, нет ни у кого; а кто вполне благ — тот и удачи не желает. Выбор становится возможен на одном слове: Он Сам Себе единственная опора, в Нём нуждаются все качества, а Он не нуждается ни в чём. Взгляд Шри даёт богам не богатство, а нрав; асуры же, оставленные ею, не беднеют — они делаются жадными, бездеятельными и бесстыдными. Дханвантари, часть части Владыки, не сочиняет врачебную науку, а видит её. Сосуд отнимают силою, и Господь обещает устроить дело чужим раздором — «я первый! я первый!»; о справедливом дележе вспоминают ровно те асуры, кому не досталось. Из всех средств выбрано самое малое: против непобедимых довольно вскинутой брови.

Асуры отнимают сосуд друг у друга и живут по закону разбойников — у разбоя тоже есть закон, берёт тот, кто успел. Дележ они отдают первой встречной, лишь бы не своему; никакого ручательства не спрошено. Она отговаривает их правдой о себе: не верьте мне, я ненадёжна, — и ложью в этом обмане не сказано ни слова; условие «хорошо ли, дурно ли будет мною сделано» выговорено вслух и заранее. Обряд соблюдён полностью — пост, огонь, дары коровам, брахманам и просто существам, — и это не спасает никого. Посреди описания женской прелести вставлено слово «высшее божество», а сидящие в зале видят походку и серьги. Даяние амриты жестоким названо кормлением змей: молоко, отданное змее, прибавит яду. Обман устроен без единого запрета — их просто рассадили, и дальше довольно расстояния; а держит асуров не уговор, а стыд: спорить с женщиной низко. Раху опознан не стражей, а светилами: кто светит, тот и обнаруживает; его голову не уничтожают, а вводят в устройство неба. Кончается глава счётом условий: место, время, причина, цель, дело и намерение совпали у обеих сторон — не совпало прибежище. И дела не порочны по виду: их портит отдельность, а исправляет то же самое, сделанное неотдельно, — как поливают под корень, а напитывается всё дерево.

Итог пахтанья подведён без укора в лености: асуры приложили себя к делу и были усердны — порок назван один, и он перечёркивает всё усердие. Война начинается не с расчёта, а с невозможности вынести чужую удачу. Перечень ездовых нарочно ведёт вниз — от слона к ослу, от льва к мыши и ящерице, — и обрывается на существах «с искажёнными телами». Летающая повозка Майи описана словами, которыми в прошлой главе описан облик Мохини: подделка берёт себе язык подлинника, и главное её свойство — мерцать между явью и незримостью. Вожди асуров зовутся своим оружием; про всех них сказано полстроки, в которой уместилась вся глава: труда досталось поровну, доли сомы — нет. Поединки расписаны по ремёслам: зодчий против зодчего, наставник против наставника, Луна против того, кого сама выдала. Пыль над полем прибило кровью; земля, устланная головами и руками, «сияет» — тем же словом, каким сияли войска в уборе. Первое движение майи — не создать, а убрать себя: пока не видно, кто действует, кажется, что действует сам мир, и боги не разбиты — они перестали понимать. Наваждение не разбивают оружием: оно кончается, как сон при пробуждении. А копьё Каланеми возвращается к хозяину — оружие не заменяется, оно разворачивается.

Богам возвращена не сила, а соображение. Насмешка Индры построена на ремесле фокусника: он не сильнее зрителей, он лишь держит их глаза, и дети теряют добро не оттого, что их одолели, а оттого, что засмотрелись. Бали отвечает не похвальбой, а расписанием: слава, победа, поражение и смерть достаются всем, только в разном порядке, — и мир не идёт сам, его ведут в поводу, а седок не тот, кто держит ваджру. Шука прямо называет врага «говорящим правду», и удар, которого Индра не стерпел, был не стрелою. Джамбха вступается за друга, за которого уже поздно вступаться, — единственный поступок этой главы, совершённый не ради победы. Весть о его гибели асурам приносит Нарада, который в конце остановит богов: вестник ходит в обе стороны. Ваджра, рассёкшая Вритру, не берёт кожи мелкого асура — и тем же словом, каким Индра «унижал» Бали, теперь унижен он сам. Дар был дан на «мокрое или сухое», и вся его крепость держалась на том, что мир поделён надвое; пена — не хитрость со словами, а и то и другое разом: обещание не нарушено, а исчерпано. Побеждённых уносят к горе заката, наука оживления не берёт обезглавленных, а Бали не горюет — потому что говорил это сам.

Шива приходит не по делу, а потому что услышал рассказ — тот самый, который слушает царь; приходит со всей свитой и с женою, и через двадцать стихов не будет помнить ни о свите, ни о жене. Хвала его начинается с трёх слов об одном: Он в мире, над миром и есть мир; различие между обработанным и необработанным золотом есть в облике и нет в веществе; четыре школы перечислены без спора о том, кто прав; а незнание Брахмы объяснено не слабостью, а происхождением — изнутри устроенного устроившего не видно. Причина просьбы названа честно: любопытство. И предупреждение спрятано внутри согласия: облик тот встаёт из воображения смотрящего. Явлена не красавица, ждущая взгляда, а женщина, занятая игрой, — и неотразима она именно занятостью. Порядок утрат назван точно: сперва исчезает он сам, потом жена, потом свита; морок работает не красотою, а обещанием взаимности. Насилие названо своим именем и не смягчено; всё драгоценное в земле оказывается пролитым, а не добытым. Прозрение начинается не со стыда, а с того, что он замечает своё отупение, — и понявшему, чья это сила, нечему удивляться. Похвала дана точная: не «ты устоял», а «ты вернулся на своё место сам». Итогом же всей огромной истории названо одно: Он подставил спину.

Манвантара — «промежуток одного Ману»: время здесь мерят не числами, а людьми — не «столько-то лет», а «при ком». Седьмая названа настоящей: слушатель и рассказчик сами занимают в перечне строку. «Индра» оказывается не именем, а должностью, и всё, что случилось в предыдущих главах, случилось с одним из её держателей. У солнца две жены — Знание и Тень, и дети распределены по матерям; сын Тени зовётся «того же цвета» — не подделка, а тот же облик в другом веществе. С восьмой манвантары речь переходит в будущее время и уже не возвращается: дальше идёт расписание, а не летопись. В нём проигравший стоит выше выигравшего — Индрою будет Бали, и порядок вывернут нарочно: сперва он отдаст землю в три шага, потом получит небо, которое тоже оставит. «Связан» и «доволен» стоят рядом: наказание и награда — одно действие. Будущие семь риши живут сейчас, и среди них назван отец рассказчика. Дальше повторяется правило: добывает один, пользуется другой; приходящий не берёт себе престола, а служит должностному лицу эпохи — где помощником, где просто другом. Разряды богов названы по способу существования, риши — по свойству, и имена в этих списках и есть всё их описание. Последнее дело последнего прихода — не победа, а расширение нитей обряда; и кальпа измеряется не числом лет, а четырнадцатью именами.

Вопрос царя не о власти и не о величии, а о распределении обязанностей: кто кем поставлен на какое дело. Ответ ставит на место весь предыдущий перечень одной строкой — Ману, Индры, боги и риши не правители, а управляемые; а те, о чьих приходах рассказано, названы не помощниками, а телами. Мир не стоит и не идёт сам — его ведут, и ведут те, кого побуждают. Веду не уносят враги и не сжигают: её съедает время, как всё прочее, и восстанавливают её не по спискам, а видят снова — оттого она и зовётся «услышанным». Обязанность царя богов, при всём его богатстве, сказана одним делом: идёт дождь; власть проверяется не троном, а тем, полит ли мир. Шесть обликов подобраны под шесть дел, а не под величие: учить приходит знающий, наказывать — правитель, уничтожать — время. И заключение выворачивает всё сказанное: «восхваляемый» и «не видим» стоят рядом — морочит именно имя и облик, а множество отдельных воззрений само по себе заслоняет то, на что они направлены.

Царь спрашивает прямо и не смягчая: Владыка существ просил подаяния «как убогий», получил желаемое — и связал; и связал безвинного. Оправдать это нечем, и глава начинается с признания трудности. Сила Бали разобрана по происхождению: он отдал брахманам своё достояние, они совершили ему «всепобеждающую» жертву — ту, при которой раздают всё имущество, — и колесница, кони, знамя, лук и доспех вышли из жертвенного огня. Сказано одним словом: средства боя добыты брахманами. Небесный град описан без благоговения — Ганга служит рвом, — и главная его похвала по делу состоит в том, что улицы размечены. Перечень тех, кому туда нет хода, поставлен прямо перед осадой: войти нельзя, а обложить снаружи можно; и первое военное действие направлено не на воинов — трубят, чтобы испугались женщины. Индра не бросается в бой: он понимает, что не выстоит, и спрашивает верно — не «как он силён», а откуда сила. Ответ очерчивает предел, но не зовёт на помощь: единственный, кто может, назван и не позван. Совет уйти подготовлен сравнением со смертью, перед которой никто не устоял, и отдан времени — тому самому, о поводьях которого говорил сам Бали. Предсказание почти арифметическое: чем поднялся, тем и падёт. А кончается всё одним словом «как бы»: он не сказал этого вслух, никто его не обличает — рассказчик просто ставит «как бы» рядом с «достиг».

Мать богов, у которой есть и муж, и сыновья, названа «как бы не имеющей покровителя»: помощи нет. Обитель описана двумя отрицаниями — без празднеств, без радости; а мужа не было не в отъезде — он был в сосредоточении, и это сказано без укора и без оправдания. Вопросы Кашьяпы идут по порядку обязанностей, а не по порядку любви: сперва брахманы, дхарма, гости, огни — и лишь потом дети. Порог гостеприимства опущен до стакана воды: ниже этого дом становится норою шакала. Адити тоже отвечает не с себя — своя просьба у неё шестая по счёту, и держится она на одном: отец равно родил богов и асуров, но равенство не отменяет взаимности. Кашьяпа отвечает улыбкой и разбирает родство до основания — «где тело, где самость», — и всё же не отсылает жену ни к чему отвлечённому, а даёт дело на двенадцать дней. Средство вернуть три мира оказывается домашним: питаться молоком, как младенец, которого ждёшь; спать на земле, не вести пустых разговоров, отказаться от наслаждений и высоких и низких. Обряд начинают с поклона земле, взяв глину там, где рыл кабан. Почитать велено в шести местах, и последним назван живой человек. Остаток подношения кладут на голову. В уставе, расписанном по чинам, стоит строка о собакоедах, и условие названо одно: они пришли; а совершающий обет ест последним, после слепых и нищих, — и должен знать, что накормленные и есть радость Вишну. Просила она сыновьям три мира; получит сына.

О том, как Адити держала обет, сказано одно слово: без лени. Явившись, Владыка не «пришёл» — Он стал доступен взору: изменилось не Его положение, а то, что стало видно. Хвале предшествует немота: она встала славить и не сумела, и голос вернулся лишь «медленным и прерывающимся». Стопы Его и самый слух о Нём названы одним словом — брод, переправа; а просьбу свою она роняет последней и как мелочь: раз от Твоего довольства бывает даже чистое знание, то уж такое и подавно. Он разворачивает её обронённое обратно в три стиха и произносит вслух даже самое неприглядное — что она хочет посмотреть на плачущих вдов врагов, — не смягчая и не осуждая. Причина неуязвимости асуров названа прямо: за ними стоят довольные ими брахманы, и потому доблесть там не даёт счастья. Обязанность ответить выведена из правила: плод соразмерен вере, — и потому Он не выбирает, помогать ли, а ищет способ. Найденный способ — не битва: ответом на просьбу о сыновьях становится стать сыном и охранять положением младшего в семье. Мужу велено смотреть в лицо и видеть в нём Того; молчать — даже если спросят прямо; ибо удаётся то, что укрыто. Кашьяпа не создаёт, а передаёт — как ветер пробуждает огонь, уже спящий в дереве. И хвала Брахмы кончается самым простым образом: сброшенным с неба обещана не победа, а лодка утопающему.

Первое, что делает явившийся Владыка, — освещает комнату; и времена года не сменяются, а становятся собою. Час рождения записан с точностью до мухурты, и назван он «Виджая», победный, — у Того, кто придёт просить милостыню. Число двенадцать, начатое обетом и мантрой, доводится до конца двенадцатым днём. Четырёхрукий облик не сменяется другим: то же самое тело делается маленьким — убавление тут не подмена, и потому в трёх шагах поместятся все миры. На упанаяне каждую вещь подаёт особая сила мира — небо зонт, земля шкуру, луна посох; матери оставлена набедренная повязка, хранитель сокровищ вручает чашу для подаяния, а первую милостыню подаёт Ума, на чьих глазах в двенадцатой главе муж бежал за Мохини. По дороге карлик пригибает землю на каждом шагу: убавилось то, что видно, и не убавилось то, что есть. Издали его принимают за восход, перебирают самых блистательных — и не угадывают. Он назван «мнимым мальчиком» прямо, без обиняков: читателю известно всё, сидящим в собрании — ничего. Самый малый ростом делает малыми всех прочих. Бали сам, до всякой просьбы, омывает ему стопы и кладёт эту воду на голову — ту же, что носит на челе Шива. И просить его не заставляли: он сам догадался, что перед ним проситель, и сам предложил коров, золото, дом, деревни, коней, слонов и колесницы — всё, кроме земли, отмеренной шагами.

Прежде просьбы — похвала роду, и выбрана она по будущей надобности: из всех достоинств названо держание слова. Вамана рассказывает Бали историю его же предков — Хираньякши, которого Вишну одолел с трудом и лишь тогда почувствовал себя победителем, и Хираньякашипу, искавшего врага по всем мирам, пока тот сидел в его собственном сердце: место выбрано по единственному признаку — туда он не посмотрит. Вражда названа связью, и разобран её состав: незнание рождает, самомнение растит. Мера просьбы объявлена полностью и без утайки — «три шага, отмеренные моею стопою», — и никто не переспросил. Бали обижен размером просьбы: дитя, не умеющее просить; и правило у него благородное — «придя ко мне, не проси дважды», — оно же его и погубит. Ответ не спорит со щедростью, а переводит разговор с размера дара на вместимость берущего: кому мало трёх шагов, тому мало и острова; жар брахмана гаснет не от бедности, а от неудовольствия — как огонь от воды. Согласие дано со смехом, и это последнее его беспечное движение; дар скрепляют водою — слово ещё можно взять назад, пролитую воду нельзя. Шукра угадывает всё, включая вопрос «для третьего откуда место?», и предлагает лазейку: ты обещал по неведению. Дальше он говорит как рачительный хозяин — не разоряй себя даянием, дели богатство на пять частей, — и наконец берётся доказать по шрути, что отказ полон, а согласие опустошает. Правила, на которые он ссылается, подлинны; подложен только случай, к которому они приложены.

Бали не оспаривает ни слова из наставления: правило о пропитании верно, — спор идёт о том, что делать, когда правило и данное слово расходятся. В решающую минуту он называет себя по деду, а свидетелем в споре о земле вызывает саму землю: она сносит всё, кроме лжеца. Довод его хозяйственный, а не благочестивый: имущество уйдёт в любом случае, вопрос лишь в том, найдётся ли ему при уходе достойный повод; и от прежних владык земли уцелела не земля. Воинская иерархия перевёрнута: погибнуть в бою обычнее, чем отдать имущество гостю. Опознание учителя он принимает — «Он и есть этот Вишну» — и потому даёт зная кому; и заранее прощает то, что случится: даже если свяжет беззаконно, вреда не причиню. Проклятие объяснено не злобой, а подталкиванием свыше, и рассказчик подписывает его словами, прямо противоположными обвинению. Жена входит в рассказ без единого слова — подаёт воду в минуту, когда дом теряет всё. Небо славит не щедрость и не силу, а прямоту; певцы называют существенное в двух словах: знал и врагу. Рост начинается только после того, как дар отдан и вода пролита. Опись вселенского тела идёт снизу вверх, от преисподней к устам, и в ней расставлены по местам не только миры: дхарма в сердце, беззаконие на спине, гнев на лбу, жадность на нижней губе, смерть в тенях, наваждение в смехе, а жертва — в шагах. Асуры видят то же, что и Бали, и получают противоположное. Оружие и свита являются не для боя. Шагают по отданному, и итог посчитан в одну строку: своего у него не осталось ни на атом.