भविष्यपुराण

Глава открывает вторую десятерицу великих даров и потому начинается с расчёта, редкого по прямоте. Сперва предупреждение: желанный обряд, «творимый с усердием, отшельниками речен к плоду, а превратный — к страху», — дело это обоюдоострое. Затем роспись мер: высший чин — сотня нишков, средний — половина, низший — половина того; «и для неспособного проведён сей устав в пять суварн». А следом правило, которое стоит запомнить: «кто менее сего даёт великий дар… или принимает — тому бывает то приносящим боль и скорбь». Урезать великий дар нельзя, и ответ несёт не только дающий, но и берущий: лучше честно совершить меньший чин, чем большой вполовину. Тут же перечислены и сами десять даров — Кала-пуруша, семь морей, кувшин великих стихий, почётная вода, собственное подобие, золотой конь, конная колесница, чёрная антилопья шкура, всемирное колесо, слоновья колесница, — то есть оглавление глав, которые пойдут дальше. И три ступени участия: «давай, побуждай давать, имей добрый помысел о даянии» — зачтена даже мысль. Довод же приведён не небесный, а хозяйский: «кроме даяния, не обретается для богатого иной пользы; ибо даваемое не убывает, но ещё более прирастает. И колодец, сколько ни черпай, тем и делается многоводным». Сам обряд — против безвременной смерти. Из чёрного сезама лепят мужа с серебряными зубами и золотыми глазами, в красных одеждах, с раковинным ожерельем и чёрным покрывалом, «с воздетым мечом в руке» — Время изображают в замахе — и «с взятым комом мяса в левой ладони»: изображения не смягчают. Возливают с заклинанием «трьямбака», а число возлияний творят «по уставу, реченному в своём грихье» — держись своего домашнего устава, разность школ признают. Само заклинание объясняет имя: «поскольку всё ты отсчитываешь, потому и зовёшься Калою», — и признаёт, что Время «неодолимо» и Брахме, и Вишну, и Шиве: богов над ним не ставят, с ним не воюют, а договариваются. Обещание в конце дано умеренное и оттого веское: не бессмертие, а «нет страха безвременной смерти, ни страха, творимого недугом», и — «среди болезни и в теле, полном всякой порчи, не приходит воплощённый в состояние убиваемого».

Семь морей делают из семи золотых сосудов, а меру берут прямо с руки — «в пядь, или же в локоть»; вес, как всегда, вилкою и «по силе». Ставят их «на чёрную шкуру поверх сезама» — не на голое место. И вот чем эти моря наполняют: соль, молоко, топлёное масло, патока, простокваша, сахар — и только седьмое море вода, «вода тиртх». Океаны, стало быть, взяты из кладовой. В каждое сажают своё божество: Брахму в соль, Кешаву в молоко, Махешвару в масло, Солнце в патоку, Индру в простоквашу, Лакшми в сахар и Парвати в воду — из семерых двое богини, и стоят они в одном ряду с мужскими именами; о первенстве между Кешавою и Махешварою и здесь не спорят. Про самоцветы и злаки сказано с редким послаблением: класть «сколько достанется и как удобно». Заклинание же стоит того, чтобы его прочесть дважды: моря названы «опорами всех рек» и — «дающими дыхание жизни тварям». Наблюдение это вещественное и верное: из моря приходит дождь, а с дождём и жизнь. А просьба в конце совсем домашняя, без витийства: «да утихнет злосчастие, и да будет Счастье в дому моём». Раздавать дозволено свободно: «для многих, или же для одного; или да будет дано общим для всех» — та же формула, что у водопойни и книжницы. Счастье в доме обещают считать поколениями — «на восемь поколений» — а не годами. И дважды сказано главное. Первое: давать надлежит «без дива» (авизмая) — не делая из своего дара зрелища, не заставляя ему дивиться. Второе — последние слова главы: «сотворив златые вместилища вод, одаряй по силе».

Из всех великих даров этот — самый доступный: порог опущен до пяти пал, а место указано домашнее — «в хорошо обмазанном дворе дома», без храма и без реки. Золотой кувшин наполняют не водою, а молоком и маслом, и сажают в него целое собрание: Брахму, Вишну и Махешвару на лотосовых сиденьях, хранителей мира и Индру на их повозках, — а рядом четыре веды, изображённые как живые, каждая со своей приметой: Ригведа с чётками, Яджурведа с лотосом, Самаведа, держащий вину (оттого что её поют), Атхарван с венком. И пятым, наравне с ними, — «Пурана-веда, дарующий дар, с чётками и кувшином»: о себе книга говорит без ложной скромности. Впереди золота, как всегда в этих главах, ставят семь злаков; среди утвари поминают сандалии, обувь, зонт, чамару, сиденье — и оружие. Довод же, ради которого этот дар и придуман, изложен в двух строках и стоит целой главы: «поскольку нет ничего, что сделано было бы без великих стихий, и сей [кувшин] состоит из великих стихий, — потому да даст он мне покой». Ничто существующее не сделано мимо пяти стихий; кувшин той же природы, что и всё, — значит, отдавая его, отдаёшь как бы весь состав мира. А боги в нём — «установленные Вишвакарманом»: и здесь, как во всех главах о великих дарах, дело оказывается сделано мастером. Кончается всё тем же порядком, что и прежде: отдав, испроси у брахмана прощения — обряд завершают не гордостью, а извинением; и поклонись тому, кому даёшь. Плод обещан родовой — «с двадцатью одним поколением идёт он в мир Шивы» — и воинский: «непобедимый скопищами врагов… приверженный дхарме воинов, учёный», где одно другому не мешает. А последняя строка сказана почти дерзко: отдай кувшин брахману — «что тебе иные сотни даяний?»

Самое человеческое место всего раздела о дарах — и начинается оно не с обряда, а с трезвого наблюдения о том, чего стоят наши расчёты на чужую память. Давать надо при жизни, «ибо жизнь непостоянна: кто иной потом даст?» А дальше сказано начистоту: «Дотоле он и родич, и отец, доколе жив; а «умер, умер» — узнав, в единый миг отступает любовь». Отсюда и вывод, без всякой горечи, но и без утешения: «потому самому надлежит подавать ложе, снедь, воду и прочее, — «ибо сам себе друг» — так помыслив в сердце. Кто сам себя не почтит даяниями и вкушениями, — кто иной ему благожелательнее? кто потом почтит?» Само ложе описано с домашнею обстоятельностью: крепкое дерево, костяные пластины, серебряные полосы, лебяжий пух, изголовье, покрывало, курения; на нём — золотой Хари вместе с Лакшми, ибо ложе мыслят супружеским. Рядом ставят всё, что берут на ночь: бетель, шафран, камфару, сандал, светильник, обувь, зонт, чамару, снедь, сосуд для воды, пятицветный полог, семь злаков, — а перечень кончают открытою строкою: «и что иное бывает полезно лежащему». Отдают ложе брахману вместе с женою: постель без жены не дарят. И молитва при этом совсем не отвлечённая: «как ложе твоё, о Кришна, не пусто без Рождённой из океана, так и моё ложе да не будет пусто из рождения в рождение». Второю половиною глава оборачивается в поминальную. Тот же устав годится на одиннадцатый день, «если человек даёт ради дхармы, когда умер родич», — и тогда в ложе кладут вещи самого покойного: «какая вещь была им прежде употребляема в дому… и что к телу его прилегало, и одежда, повозка, сосуд; и что ему было любезно — всё то да устроит он». Память делают вещественной. Награда подобрана точно по дару: «ни зноем, ни стужею не утесняем тот человек нигде», и «не мучат его Ямины мужи со страшными лицами»; а сказано и вовсе смело — «и хоть с грехом сопряжённый, величаем он в мире небесном». Последнее же слово главы то самое, с которого она началась: сияет тот, «кто даёт по уставу сам».

Человек отдаёт изваяние самого себя. Срока для этого дара не назначают вовсе — «время даяния его… всегда», — и тут же сказано нечто более важное: «заслугами обретается святой день… а не тем, что живёшь». День делается святым от того, что ты сделал, а не от календаря; прожитые годы сами по себе в счёт не идут. Изваяние выходит не общим истуканом, а портретом: его сажают на «любимую повозку», убирают «любимыми украшениями», окружают желанными людьми и всею привычной утварью, умащают шафраном и камфарой. Для жены назначен свой чин, и делает она его сама: «если же даёт жена, да велит она сделать его лежащим на ложе, сама», и кладёт рядом «что ни есть ей всего любезнее», «и что полезно жёнам, и что бывает на её собственном теле», — «сама помыслив в сердце». Что положить, решает даритель, а не устав. Перед обрядом чтут ближний круг — хранителей мира, домашних божеств, Богиню и Винаяку; заклинание же говорят в лицо принимающему, а не про себя: «сие есть подобие меня самого… тебе, о брахман, поднесённое. Атман есть Шамбху, Шива, Шаури, Шакра… потому даянием себя да умилостивится мой атман». В себе видят всех богов разом — оттого и вес того, что отдаётся; а круг замкнут нарочно: отдавая себя, себя же и умилостивляешь. Есть тут и тонкая подробность обряда: «и брахман да примет, возглашая: «кто дал?»» — имя дарителя как бы стирается, и не остаётся ни должника, ни заимодавца. Плод выведен из простого правила: «даянием желанного плода делается он причастным желанному плоду» — что отдал, то и получишь; оттого изваяние и убирают именно своими любимыми вещами. И достаётся это «где бы ни родилась тварь», «какому мужу, или же жене», и даже тому, кто просто услышит. А главное обещание главы звучит прямым ответом предыдущей, где любовь отступала от умершего в единый миг: «с милыми родичами — никогда разлуки не обретает человек».

Короткая глава, зато с самым низким порогом во всём разделе — «от трёх пал и выше» — и с двумя мыслями, ради которых её стоит прочесть. Первая — в самом начале: обряд творят, «достигнув святого дня, или же приёмника, изобильного достоинствами». То есть святым день делает не только календарь, но и приход достойного человека: пришёл такой — вот тебе и день. Коня описывают взглядом знающего, по статям: «голосистого, с высокою холкою, с крепкими коленями, с хвостом», с мордою в удилах; цветы к нему берут белые, под масть, а подносят ему — горох, настоящий конский корм: обряд не забывает, что перед ним конь. Заклинание обращено к тому, кто «жаден до унесения вед» и носит конский облик, — и просят у него защиты «в облике коня», то есть у того самого образа, что стоит перед глазами. А следом идёт старая и красивая мысль: «ты же, седмерично став, в облике стихотворных размеров» несёшь Солнце, — семь солнечных коней суть семь стихотворных размеров. И довод к просьбе построен не на лести, а на деле: «поскольку носишь ты миры — потому храни». Отдав коня, дарителю кланяются вслед берущему, а на себя налагают строгость: «в тот день да вкушает он пищу, лишённую масла и щёлочи», — щедрость к другим соединяют со сдержанностью к себе; после же трапезы велено устроить чтение пураны. Кончается глава расширением круга, самым широким в этих главах: плод обещан не только тому, кто дал, но и тому, кто прочёл, кто услышал, кто просто вспомнил — и даже тому, кто «радуется даянию… когда его дают». У кого нет ни золота, ни памяти, у того остаётся радость за другого.

Колесницу ставят там же, где и всё прочее в этих главах, — «в хорошо обмазанном дворе дома», — и считают её по частям, как настоящую: «четырёхугольную, четырёхколёсную, с дышлом». Но кто на ней — стоит внимания. Впереди сажают самого Брахму, и притом «взявшего поводья»: место возницы отдают Прародителю, и он правит, а не восседает праздно. Вместо стяга ставят сапфировый кувшин, по бортам — восьмерицу хранителей мира и рубиновые лепестки, кругом — четыре полных кувшина и восемнадцать злаков (хлеб здесь считают поимённо, не хуже самоцветов). А седоком делают не воина и не царя: «муж да будет сделан сопряжённым с йогою» — человека в сосредоточении, сидящего недвижно; даже щитки на колёсах обращают в изображения двух Вишва-кумар. Заклинание же в этой главе примечательно тем, чего в нём не просят. Обращение идёт к «губителю греха, Душе вселенной, божественному коню, Держателю… бытию и небытию» — противоположные слова ставят рядом без смущения; а просьба за целую золотую колесницу оказывается вот какая: «дай мне покой», и затем — «ты один Держатель, высшее вместилище; потому да придёт сердце моё к единонаправленности на дхарму — от разрушения множества грехов». Просят не дома, не скота и не победы, а одного направления мысли, как у натянутой в одну сторону струны; и, что любопытно, сосредоточение мыслят следствием очищения, а не собственного усилия. Кончается глава игрою имён, на которой держится весь последний стих: читающий и слышащий «не пойдёт никогда во град Нараки, а идёт вновь в дом врага Нараки».

Юдхиштхира спрашивает не для порядка: «великое в том у меня сомнение», — и глава эта отвечает ему на редкость откровенно. Дар назначен на святые дни, «и при приходе всякого достатка»; принимающего перечисляют по приметам — «возжёгший огни, переплывший веды и веданги, приверженный пуране, умелый»: кому попало не отдают. Саму шкуру убирают так, что из неё выходит обратно живой зверь: златорогая, среброзубая, хвост из жемчужной нити, а голова слеплена из сезама и покрыта одеждою. По четырём сторонам ставят четыре бронзовых сосуда — масло, молоко, простокваша, мёд. Заклинание играет на самом имени: шкура зовётся «опорою тридцати трёх богов» (на ней и сидят при обряде) и — «ты Кришна воплощённый воочию»; созвучие чёрного цвета и Чёрного обращают в тождество. Но главное в этой главе — то, чего другие главы о великих дарах не говорят вслух. Во-первых, брать велено осторожно: «приятие её речено Самосущим — со стороны хвоста», прикосновение назначают наименьшее. Во-вторых, о принимающем сказано, что он сожжён приятием, и дарителю после этого запрещено «взглянуть в лицо его» и «заговорить с ним» — правило суровое, и его ничем не смягчают. А в-третьих, книга подводит под это прямой итог: «и нет в троемирии даяния, равного чёрной шкуре; приятие же весьма греховно — так ведают знатоки веды». Дар этот равен целому даянию земли и в единый миг уничтожает всё, «что в трёх состояниях, тремя способами накоплено», — но именно потому он и жжёт того, кто его берёт, и тяжесть его переходит с одного на другого. Кончается же глава обещанием не наружным, а внутренним: отдавший шкуру «о смерти не печалится».

Колесница здесь не боевая, а храмовая — «видом как божья колесница», та, что возят с божеством: с пёстрыми башенками, о четырёх колёсах, запряжённая четырьмя золотыми слонами; выходит малый храм на колёсах. Впереди всего, на конце дышла, — Винаяка, устранитель препон: первым идёт тот, кто расчищает дорогу; на стяге — Гаруда, тот, кто несёт. Кругом сажают Брахму, Солнце и Шиву, а посредине Нараяну вместе с Лакшми и Пушти — со Счастьем и Питанием: рядом с властью ставят прокорм. Цветы для неё требуют неувядшие, свежие; порог, как и в соседних главах, невысок — «от пяти пал и выше»; а перед обрядом чтут «отцов и богов» — отцов прежде богов. Заклинание же в этой главе поднимается выше обычного. Сперва простое: «ибо ты сияние наше, о колесница» — к вещи обращаются как к живой. А затем — то, ради чего главу стоит дочитать: «та обитель, наитайнейшая, древняя, которую отшельники… в самадхи зрят: ты и есть то, владыка, взошедший колесницею». То, что открывается только в сосредоточении, здесь поставлено перед глазами вещью, и дерзости этого сравнения не прячут. И следом — образ, точнее которого в этих главах нет: для тех, кто тонет в океане бытия (не плывёт — тонет), ты «чаша для питья, идущая посреди наполненного сосуда блаженства»: тонущему в одном море подают чашу из другого. Кончается глава обещанием семейным и обращённым в обе стороны: даритель изводит «и родичей, и отцов, и внуков — из Рауравы, всей без остатка» — в вечную обитель Вишну.

Дар этот — не вещь, а чертёж мира: колесо о шестнадцати спицах, обвитое восемью вращающимися ободьями, и в каждый обвод вписан свой разряд существ. В самой ступице, на лотосе, — Вишну, «взошедший на йогу», четверорукий: середину колеса отдают недвижному. Ближе всего к нему — восемь богинь; во втором обводе Возлежащий на водах, пять мудрецов и десять нисхождений, среди которых без оговорок назван и Будда; в третьем Гаури с Ману и Васу; в четвёртом двенадцать Адитьев и четыре веды (книги считают существами наравне с солнцами); в пятом — пять стихий и одиннадцать Рудр, ибо природу от богов не отделяют; в шестом хранители сторон и слоны сторон света; в седьмом — «все оружия и благовестные знаки», рядом и вперемешку. Меру расписывают тремя ступенями вниз — тысяча пал, половина, половина того, — а затем прибавляют четвёртую: «и от двадцати пал и выше пусть и неспособный поднесёт». Возлияние творят «к утишению всех бедствий», а не ради выгоды; грех в заклинании назван грязью, топкою. И там же — самое тонкое место главы: «мудрые всегда зрят сие… в сердце» (литое золото и внутреннее видение оказываются об одном), и — «в Васудеве стоит колесо, а посреди колеса — Мадхава; в облике взаимной опоры стоящим здесь обоим кланяюсь»: колесо в нём, а он в колесе, и кланяются обоим сразу, как держащим друг друга. Одно и то же зовут при этом «оружие его и обитель его» — грозное и родное совпадают. На дающего кладут одно условие — быть «независтливым». А кончается глава тем, что великий дар превращают в домашнюю вещь: «или же кто, сотворив всемирное колесо, кланяется ему день за днём, — у того жизнь возрастает долгая»; «потому колесо всегда надлежит делать и держать людям в своём доме: золотое, или серебряное, а за неимением того — медное». Спуск доведён до самого дна, чтобы никто не остался ни с чем.

Здесь великий дар — не золото и не скот, а писаный холст: семь локтей, четырёхугольный, цельный, «сиянием как чистый хрусталь», и на нём велено написать все миры. И первое, что стоит заметить: живописца берут «из любого из четырёх сословий» — спрашивают умение, а не рождение; берут молодого и здорового (работа долгая) и чтут его прежде работы, «с усердием», божественными одеждами и украшениями. Роспись ведут изнутри наружу: посредине Джамбудвипа и Меру, кругом восемь градов хранителей, семь двипов, семь гор, семь морей, реки и озёра; семь паталов и семь небес — низ и верх поровну; путь Дхрувы, планеты и звёзды; боги, данавы, якши, змии, «мудрецы, отшельники, коровы и матери богов», птицы, наги, слоны сторон. А дальше холст уходит за пределы видимого: всё это «обвито водою в десять крат», вода — огнём, огонь — ветром, ветер — пространством, пространство — началом стихий, то — великим, великое — непроявленным, а затем тьма, страсть и ясность, «троякою зовётся природа», — и наконец: «всё обвито Мужем — и снаружи, и изнутри». Мир мыслят слоями, как луковицу, и даже то, чего глазом не увидишь, велят изобразить. Обряд идёт по знакомому чину — четыре огневища, брахманы в молчании, ночное бдение, — но с двумя оговорками, которые повторяются во всём разделе: хозяин чтит вместе с учителем, а из даров велено отдать «что ему всего любезнее», не лишнее. Жрецам дают сто коров — «или же по паре», и даже эти две должны быть убраны: малое число не оправдывает небрежности. Убогих, слепых и жалких кормят «невозбранно». Холст везут в храм и там утверждают, и вот тут сказано самое точное: «доколе в божьем доме стоит холст, почитаемый, дотоле неистощимая слава его расходится» — память меряют жизнью вещи. Заключает главу история царя Раджи, который сам спросил у Пуластьи, откуда его удача, и услышал: в седьмом рождении назад ты был вайшьей в Варанаси, добрым купцом, ходил на чтение о дхарме — и там «мимоходом, однажды» услышал об этом обряде и совершил его. Отсюда семь царских рождений, и ещё семь, «а после, родившись в роду йогинов, обретёшь ты нирвану»: четырнадцать царств оказались дорогою, а не целью. И всё это — «жена ли, или же муж».

Роспись даров по двадцати семи лунным стоянкам — и передана она через Деваки, мать Кришны, которую Нарада наставляет в Двараке и о которой сказано: «зрящая дхарму». Звание дано не по родству, а по разумению. Список этот замечателен своей будничностью: он начинается не с золота, а с котла — «молочною кашею с топлёным маслом», — и дальше идут вперемешку кричара с сезамом, хорошо испечённые лепёшки, одеяла и покрывала, зелень с корнем (не обрезанная), простокваша в сосудах, мучное пойло с мёдом и патокою — питьё простого человека, — царские бобы, сандал, пара коров, корова с бронзовым подойником, гружёная телега со злаком и утварью. Золото упомянуто с оговоркой, стоящей внимания: годится «кованое или же некованое». А выбор дара часто ведёт созвучие имени звезды: в Хасте («Рука») дают хастина, слона; в Джьештхе («Старшая») получают старшинство; в Муле («Корень») дают коренья; в Шраване («Слушание») — книгу, и за неё обещают «по своей воле идти на повозке во все миры»: кто дал прочесть, тот и сам не заперт. Плоды почти везде названы по-домашнему — «угождает он отцу своему», «угождает всем отцам», «повсюду обретает почёт, где бы ни родился», — и о предках здесь помнят чаще, чем о небе. Даяние молока и снеди прямо названо «ради избавления от долга»: его мыслят расчётом, а не милостынею. Даже последний дар подобран для того, у кого ничего нет: «сезамовая корова» — подобие, слепленное из зерна. Но самое важное сказано в конце, и оно распускает всю эту точную роспись: «и нет здесь ограничения времени, ни порядка накшатр: достаток и вера объявляются здесь причиною». После тридцати с лишним стихов расписания остаётся два условия — есть чем и веришь; а последняя строка сводит всё к самому простому: давай, «когда есть достаток», и давай «человеку доброго поведения», — «чего тем не сделано в сём мире?»

Роспись даров на каждый день лунного полумесяца — и, как в предыдущей главе, самое важное сказано до расписания, а не в нём: «достаток, вера-подспорье и обретение достойного приёмника — час даяния здесь всегда». Условий три: есть чем, веришь, и есть кому дать; всё прочее — подробности. И место такое же нетребовательное: «при тиртхе, в божьем храме, в загоне или в дому». А кто даёт без желания, тому обещано больше, чем желающему: «обретает он желанные желания, а бесстрастный — единство с Брахманом». Дальше идут пятнадцать дней, и в них много неожиданного. Второй день отдан Огню, и на чужое слово ссылаются поимённо — «так сказал отшельник Нарада». Божеством третьего названа Радха, а подношения к ней самые кухонные: тмин, острое и патока, поверх соли; рай же описан голодным глазом — «реки, чья тина — молочная каша». В четвёртый просят коротко: «да будет Ганеша доволен», и плод обещан не на небе, а в делах: «во всех начинаниях дел не рождается ему помехи». Пятый отдан змею — страшное чтут, а не гонят, — и дар прямо назван «отгоняющим змеиную беду» и «искуплением для ужаленного змеёю»: устав входит в дело врачевания. В шестой Кумару делают на павлине, ставят на рис и отдают «брахману семейному» — тому, у кого есть кого кормить; и тут же сказано без всяких оговорок: «шудра обретает брахманство, а брахман — мир Брахмы». В восьмой дают белого быка, «с неувечными членами, ярмо носящего» (негодную скотину сбыть не дают), и провожают его пешком до ворот; а объяснение дано неожиданное: «на вые быка стоят четырнадцать миров; потому даянием быка дана бывает Речь». В девятый — лев и Богиня-воительница, и обещание чисто дорожное: на дороге, «полной воров и хищных зверей», «губители не губят его». В одиннадцатый Гаруду отдают тому, кто «особо знает пурану»; в двенадцатый двенадцать даров — живность и снедь — можно отдать «или же одному». Тринадцатый весь отдан Яме: тринадцать брахманов моют и кормят прежде, чем одарить, и читают тринадцать его имён подряд, не смягчая ни одного, — Время, Смерть, Кончатель, Лютый, Владыка претов, — поминая и Читрагупту-писца; а обещают за это простое и страшное: «не видит он лица преты». В полнолуние же отпускают быка на волю и подают серебряный месяц, которому напоминают его происхождение: «о рождённый из молочного океана, светильник двора трёх миров». И кончается всё не небом: те, кто так даёт, «погостив в мирах Брахмы и Вишну, идут к единству с Шивою».

Учение это, сказано в первом же стихе, было дано самой Земле — и дано тем, кто её поднял. Дальше идёт то, что уже знакомо по соседним главам, но здесь собрано особенно щедро. Час даяния: «и когда родится достаток, а сердце наделено верою, — тот самый час и есть час даяния, ибо жизнь непрочна»; среди сроков названы и свадьбы. Место: тиртхи и реки, города — и «в пустошах, и в лесах», «в загоне», в храме, «или на колеснице», или во дворе своего дома; отдают брахману семейному. Самого Вепря лепят из сезама — из зерна, без литья и ковки, — и величина его отпущена почти вовсе: «полного четырьмя дронами, или же половиною того; или же адхакою да сделает», то есть от возу до горсти. И тут же единственное настоящее требование главы: «да не творит он скупости со своим достатком». Величина свободна, скупость — нет. Позолота тоже необязательна: золотой лесной венок дозволено заменить цветочным. Приметы зверя выписаны любовно: морда золотая, клык серебряный с рубином, ноги серебряные, а полоса щетины на хребте — из травы куша; и главное — Земля, «прильнувшая к острию клыка»: изображают не покой, а самый миг подъёма. Хвала звучит по-звериному грубо и телесно — «мни, мни, о великоклыкий», — и в том же звере видят «облик триединой веды». Принимать дар велено за ноги, как чёрную шкуру брали за хвост: прикосновение назначают наименьшее. А смысл всего обряда сведён в одну строку, где мифический подвиг становится образцом человеческого поступка: «как по силе своей поднята была Вепрем земля, так, подняв свой род, величаем он в мире Вишну» — оговорка «по силе» отнесена даже к самому богу. Кончается же глава стихом, который стоит того, чтобы его выписать целиком: «Брахманам, кшатриям и вайшьям, жёнам и людям-шудрам — сие даяние общее, и шиваитам, вишнуитам и йогинам». Общее и по сословию, и по полу, и по толку.

Начало нового десятка даров — десяти гор, — и список их сам по себе стоит внимания: «первою да будет хлебная гора, второю — соляная; третьею — гора патоки, четвёртою — золотая; пятою — гора сезама, шестою — хлопковая; седьмою — гора топлёного масла, восьмою — соков; девятая серебряная, десятая — сахарная». Не золото идёт первым, а зерно; а между едой и деньгами вставлен хлопок — одежда: три нужды покрыты. Передачу называют поимённо и вдвойне: сказано это «Рудрою — Нараде» и «Рыбою — Ману». Гору насыпают из крупного риса — гора мира выходит съедобной, — и ставят не одну, а с четырьмя подпорными по сторонам: Мандара на востоке, Гандхамадана из груды пшеницы на юге, сезамовая на западе, Супаршва из бобов на севере; по склонам пускают потоки из масла, впереди — озёра молочных и простоквашных вод, а на вершинах ставят золотых Каму, Гаруду, гусей и золотую корову. Богов — Брахму, Вишну, Врага Трипуры и Солнце — льют из золота, хранителей сторон из серебра: различие в металле есть различие в чине. Ночное бдение велено творить «с негромкими песнями и музыкой» — тут не шумят, а тихо не спят. В просьбах ничего не прячут за благочестием: «да будет воспета слава моя», «да будет счастье моё неистощимо», — а довод к главной просьбе построен на деле: «поскольку не пуста глава твоя от бессмертных и гандхарвов, — потому вознеси меня». Дальше идёт лестница, спущенная до самого низа: коров дать «тридцать четыре, или же десять… по силе семь или восемь; так да даст неимущий», и наконец — «и одна да будет дана наставнику — капила, хорошо дойная». Так же и с постом: «да будет он всегда постящимся; при неспособности желаемо ночное вкушение». А сердцевина главы — короткое учение о пище, ради которого вся эта гора зерна и насыпана: «поскольку пища речена Брахманом, в пище утверждены дыхания жизни; из пищи возникают существа, пищею возрастает мир. Поскольку пища и есть Лакшми, пища и есть Джанардана, — в облике хлебной горы храни же». Довод вещественный: всё живое родится из еды и ею растёт; и дальше этого в почитании хлеба идти уже некуда.

Вторая из десяти гор — и в ней прежде всего стоит заметить лестницу. Отменная соляная гора — в шестнадцать дрон, средняя вдвое меньше, низшая ещё вдвое; а затем сразу обрыв: «лишённый достатка да сделает по силе половину дроны», то есть в тридцать с лишним раз меньше низшей меры. Ступени эти нарочно оборваны так круто, чтобы никто не остался ни с чем. Самого устава не переписывают: «устав да творит как прежде» — книга отсылает читателя назад и бережёт слова. А вот заклинание — своё, и оно про соль. Хвала ей выведена не из умозрения, а из поварского опыта: «потому все соки снеди не отменны без соли». Без соли еда не еда — и с этой простой кухонной правды здесь начинается богословие. Дальше её возводят к «соку благосчастия» (в самом её имени слышится пригожесть), обращаются к ней как к щедрой по природе — «естеством своим даятельным храни меня от греха», — называют «милою Шиве с Умою», поминая их парою, и прибавляют наблюдение уже врачебное, без всякого иносказания: «из тела Вишну возникшая, умножающая здравие». Бдение велено творить и здесь — труда с бедного не снимают. Плод обещан от той, кому соль мила: «в мире Умы обитает он кальпу», — но небо и тут названо не концом, а стоянкою: «затем идёт высшим путём». Возвращение же описано без всякого раздувания — царь, дети, сто осеней; а последний стих говорит не об имуществе, а о состоянии: там они пребывают «с радостным сердцем, возрастая» — даже на небе им дано расти.

Третья из десяти гор, и глава эта — женская. Устав дан коротко, отсылкою к прежнему («да творит как с хлебною горою»), а из своего в нём — заклинание, построенное перечнем наилучших: «как среди богов наилучший Джанардана… Самаведа — из вед, Махадева — из йогинов, пранава — из всех заклинаний, как Парвати — из жён, — так и из соков всегда наилучшим считается сок тростника». Ряд кончается тем, что во рту, а женское имя из него не выпадает. Но главное здесь — рассказ. Была царица Сулабха, любимая жена Марутты, у которого было семьсот жён, и те «как служанки, всегда исполняли её слова»; о любви царя сказано телесно и коротко: он был «смотрящим ей в лицо». Когда к ней зашёл странствующий Дурвасас — тот самый, кого помнят гневливым, а здесь спокойный и ласковый, зовущий её «дитя» и «дочь», — она задала вопрос редкой честности: не попросила нового, а спросила о причине уже имеющегося: «какою заслугою царь мой ко мне ласков… и соперницы мои всегда преданы моему благу?» Дивится она не власти, а тому, что соперницы желают ей добра. Ответ прост: «ты была старшею женою вайшьи во граде Гириврадже» — начало опять торговое, не царское, — и там, «когда стояла ты при муже», услышала на брахманском чтении весь устав даяния, а особо гору патоки; «и дана была тобою» — дело записано на её имя, не на мужнино. Отсюда «царство четыре рождения — без соперниц и невозмутимое»: награда отвечает ровно тому, о чём она спросила. И ещё семь рождений впереди, «и несравненное благосчастие, и красота, и здравие». Уходя, Дурвасас прощается по-домашнему: «повесть твоя [сказана]; я пойду; будь ты матерью сынов». А вывод главы сказан прямо: «даяние сие хвалят, о царь, особо для жён».

Четвёртая из десяти гор — самая дорогая на слух и, как оказывается, самая доступная. Верх поставлен высоко: отменная гора — в тысячу пал золота, средняя в пятьсот, низшая в половину того. А затем прибавлено то, ради чего эту короткую главу стоит прочесть: «такожде и малодостаточный, по силе, да даст разумный от одной палы и выше». Одна пала — самый низкий порог во всём разделе о великих дарах; и стоит он именно у золотой горы, о которой тут же сказано: «и нет нигде иного даяния выше золотой горы». Высшее из даяний оставлено открытым для беднейшего. Самого устава не переписывают — «всё да устроит как с хлебною горою», — и слова тратят только на новое, то есть на заклинание. А оно любопытно тем, как в нём говорят о золоте. Его зовут разом «семя Брахмана» и «лоно Брахмана» — и началом, и вместилищем; хвалят по делу: «поскольку ты податель бесконечного плода»; обращаются к нему и попросту, «о громада камня», так что высокое и грубое имена стоят рядом. Родословную ведут, как и в прежних главах, от огня — «порождение Огня», — а последнее имя взято прямо из родильного дела: «плодная оболочка Владыки мира», то, в чём носили мир. Плод же обещан у Махешвары, хотя в первом стихе помянута обитель Брахмы: богов и здесь не тягают друг против друга. И сто лет там — не конец: «затем идёт высшим путём». А самый последний стих описывает небо не чином, а родством: подавший золотую гору пребывает кальпу в мире Ганеши «как Кумара» — как дитя в родном доме.

Пятая из десяти гор, и начинается она не с устава, а с происхождения самого зерна — происхождения на редкость телесного. В тысячелетнем бою с Мадху у разгневанного Палиценосца выступил «великий пот», и, «падши на хребет земли, по капле и по крупице, восстали сезам, бобы и куши». Святыни обряда, стало быть, выросли из пота тяжкой работы. А когда Мадху был убит, «жиром его вся земля была тогда окрашена» — и «оттого имя «Медини» обрела горонесущая»: имя нашей земли выводят прямо из жира убитого, и смягчать этого не стали. Дальше боги просят, чтобы сезам «хранил приношения богам и отцам» — живых и мёртвых поминают вместе; Вишну же отвечает шире просьбы: «да будет сезам ради охраны и трёх миров». И тут же, посреди главы о горе в десять дрон, стоит самое доступное правило всего раздела: в светлую половину месяца подавай сезамовую воду богам, в тёмную — отцам, и довольно «хотя бы семи или восьми сезамов, с поднесённою горстью воды», — «и боги его вместе с отцами, насытившись, даруют благое». Меньше этого дара уже не бывает. Есть и правило совсем кухонное: что «осквернено псом или вороною», «всё, окроплённое сезамом, да будет чисто». Устав самой горы дан коротко — десять, пять, три дроны, «прочее же всё как прежде», — а заклинание сводит воедино оба довода: сезам родился из пота при убиении Мадху, и «в приношении богам и отцам освящение — одним лишь сезамом»; отсюда и вся его цена. Обещание сделано осторожно: обитель Вишну, «откуда возврат труден» — не «нельзя», а «трудно». Плод земной описан по-житейски: жена «наделённая красотою и благосчастием, умелая, из доброго рода» — умелость поминают наравне с красотою; а просто услышавшему этот устав с верою засчитывают заслугу даяния коровы-капилы. Кончается же глава вопросом резким и трезвым: у тех, «кем оставлены отеческий обряд и дело возлияния», — «что за отраду творит здесь их даяние?»

Шестая из десяти гор — и единственная не съестная и не денежная: хлопок, то есть одежда. Цель дара названа в самом начале и названа семейною: давать его надлежит «ради подъятия рода». Условия перечислены разом — «достигнув места и времени, и достатка, и веры с усердием»: веру, выходит, приискивают с тем же трудом, что и деньги. Меру берут ношами, и немалыми: отменная гора — в двадцать бхар, средняя в десять, низшая в пять; а следом обычный обрыв вниз — «одною бхарою да даст малодостаточный, свободный от скупости со своим достатком». Спрашивают, стало быть, не величину, а честность; и бдение при этом велено творить такое же, как при горе в двадцать нош, — труда с малого дарителя не снимают. Само же заклинание умещает всё богословие хлопка в одну строку, и выведено оно прямо из ремесла: «поскольку ты один здесь покров миров всегда, — потому, о хлопковая гора, будь нам губителем множества грехов». Покрой и грех, как покрываешь тело. Плод обещан в мире Рудры, а потом пять царских рождений, где среди наград — вместе с красотою и доблестью — стоит и красноречие; и, как во всём этом разделе, прибавлено: «или жена [так же] рождается». А последний стих хвалит хлопок доводом совсем вещественным, без всякого иносказания: он «единый друг мира, ибо без него не бывает добротной одежды». И условие на дающего кладут одно — быть «свободным от зависти».