विष्णुपुराण

Спрашивают не о том, что было, а о том, чем кончится: книга доходит до своего последнего вопроса. И сразу дана мера времени — тысяча четвериц юг — двое суток Брахмы; а сходны все четверицы кроме первой и последней: начало и конец всегда особые.

Описание идёт не о злодействах, а о размывании границ: всякое слово — наука, все божества годятся, всякий ашрам у всякого. Подмечено зорко: спесь богача — от весьма малого достатка; а когда не станет золота, украшением останутся волосы. Главное же правило века: кто больше даёт, тот и господин; причиною господства будет связь, а не родовитость.

Это опись беды, а не приговор людям: сперва сказано о нужде — постоянный голод, засуха, взоры, прикованные к небу, — и лишь потом о нравах. И тоньше всего замечено про сословия: лесной житель ест деревенскую пищу, а нищенствующий связан дружбою — каждый остался при названии и потерял суть.

Про царей сказано двумя словами: не охраняющие — отнимающие, и отнимающие под предлогом пошлины: вид законности остался, суть ушла. А детская смертность отнесена не к судьбе, а к власти — «из-за порока царей». Способ же распознавать век дан простой и проверяемый: растёт ересь — растёт Кали.

Опись доведена до кухни и до огорода: пенька вместо ткани, мелкое зерно, козье молоко. Даже довод у отступников подобран умный: «коли человек состоит из деяний, то чья мать, чей отец?» — верное учение, вывернутое на удобство.

А в самом конце — поворот: в этом веке малым усилием добывается то, что в Крита-югу давалось подвигом. Мера сместилась в обе стороны: и падать легче, и подниматься дешевле.

Всё это он сказал нарочно: мудрецы ждут на берегу, а он ныряет и выныривает и всякий раз говорит непонятное — «славен Кали», «счастлив шудра», «счастливы женщины». Вопрос у них был другой, а услышав это, они забыли свой вопрос. Способ выбран безошибочный: за тем, кто сказал странное, идут сами.

Все три похвалы об одном: не о достоинстве, а о цене. Кали славен не тем, что хорош, а тем, что плата за то же самое стала меньше: что в Крите — десять лет, в Кали — сутки. Шудра счастливее не тем, что выше, а тем, что над ним меньше правил: у дваждырождённого порок в любой ошибке, подчинённость во всём, даже еда и питьё не по желанию. А женщина достигает того же самого — без чрезмерных мучений. Дорога у всех одна, а плата разная.

Ответ же был дан прежде вопроса: «вопрос ваш я увидел, потому и заговорил как бы к слову». И названо условие: водами собственных достоинств омывшие все грехи — дешевизна века не отменяет чистоты. А вывод сделан без всякой лести: у крайне дурного Кали это — одно великое достоинство. Не «всё хорошо», а «худо, но одно тут дешевле».

Счёт начат от водяных часов: посреди разговора о конце мира вдруг описан прибор — чаша, отверстие, просверленное золотыми машами, двенадцать с половиной пал воды. Самая большая мера выведена из самой малой. И различены три конца, а не один: случайный, изначальный и окончательный — освобождение; стоит удержать, что освобождение поставлено в один ряд с концами мира.

Конец начинается с засухи — сто лет без дождя, — и первыми гибнут малосильные. А дальше показано, откуда берутся семь солнц: те же семь лучей, напитавшись выпитой водою; огонь вырастает из воды. Выжженная земля описана как панцирь черепахи, а троемирие в пламени — словно сковорода: вселенский конец описан кухонною посудой.

Тучи же расписаны как краски у живописца: синяя лилия, дым, ослиная масть, сок лака, берилл, сапфир, сурьма, божья коровка, крыло сойки. Размером они со здания — как города, горы, терема; а струи названы мерою в ось телеги. При этом спасение описано буднично: живущие в нижних мирах исполнили свой чин и поднялись выше — отошли, потому что стало нестерпимо.

Он спит на воде — и в этом весь ответ: причина конца названа прямо и странно — «причина та, что Хари возлежит». Мир не разрушен врагом; он смежился, потому что тот заснул. Бодрствует — движется мир; покоится — смежается всё. А дрёма названа йогическою: это не забытьё — он созерцает себя. И ночь мира не пуста: Санака и прочие славят его.

Стихии уходят по одной, и уходят через качества: вода отнимает у земли запах, свет — вкус у воды, ветер — облик у света, пространство — осязание у ветра. Всякий раз отнимается один признак, и стихия перестаёт быть собою: мир не ломают, а разбирают в обратную сторону. В конце остаётся одно пространство, только звук: звук уходит последним, потому что явился первым.

Разборка доходит до самого низа, и природа определена точно: равновесие гун, без избытка и без недостатка. Мир начинается с нарушенного равновесия; когда оно восстановилось, мира нет. А про конечное сказано, что там нет измышлений имени и рода: имена кончаются раньше вещей. И добавлено самое важное: «откуда не возвращается подвижник» — в этом разница между пралаей и мокшей.

Оба пути сведены к одному предмету: деятельный чтит его жертвою, отрешённый — знанием. А про день и ночь Брахмы сделана честная оговорка: у вечного нет ни дня, ни ночи; это сказано иносказанием, — рассказчик сам разбирает свой образ.

Беда разобрана как лекарь разбирает недуги: три рода — от себя, от существ, от стихий, а первый ещё надвое. Телесное перечислено без всякой поэзии — головная боль, насморк, колики, отёк; а душевное поставлено рядом, как равное: обида числится в том же списке, что и лихорадка.

Про младенца сказано страшное и точное: он бессилен даже почесаться и не может отогнать насекомых — главное здесь невозможность сделать пустяк. А в чреве есть сознание и память сотен рождений, но нет движения: помнить всё и не мочь пошевелиться. И выход описан как утрата: коснулся воздуха — и потерял ведение.

Старость описана без утешений и без брезгливости: поднимает его другой и укладывает другой, а от одной сказанной фразы наступает великая усталость. И последняя строка бьёт точнее всего: вспоминает свою юность, будто это было в другом рождении.

Умирающий же думает о хозяйстве: «как они будут?» — золото, зерно, дети, дом. Последняя мысль о том, что останется без присмотра. А ад перечислен орудиями мастерских: пила, тигель, топор, кипящее масло.

Сказано и про рай: там покоя тоже нет — боятся падения. И самое важное: какая бы вещь ни радовала, та самая и становится семенем дерева страданий; счёт выходит не в пользу счастья. А три ступени знания даны одним образом: тьма — светильник — солнце.

Слово же разобрано по звукам: бха — содержащий и хранящий, га — ведущий и творящий, ва — тот, в ком все и кто во всех; имя оказывается не кличкою, а описанием, и знание с бесстрастием стоят в одном ряду с властью и силой. Перед разбором сделана честная оговорка: он не входит в предел слова. А про других это слово — вежливость, про него одного — прямое значение: у слова есть смысл, и смысл выполним лишь одним.

Два ока названы сразу: чтение и йога, — и поставлены в круг: от чтения — к йоге, от йоги — снова к чтению. А дальше начинается удивительная история: два двоюродных брата, один искусен в обрядах, другой сведущ в науке о душе, и оба хотят победить друг друга. Победил знающий: свергнул и выгнал брата. Учёность есть, царство есть — а дела не выходит.

Учёный царь не знает, что делать с убитою коровой: жрецы не знают, Кашеру не знает, и Шунака отвечает честно — «знает один твой враг». И он едет к врагу, рассудив: если убьёт — что ж; а скажет — жертва будет безупречна. Дело для него дороже жизни. А Кхандикья сразу видит уловку со шкурой, надетой как доспех, и довод у него убийственный: разве не такая же шкура была на звере, в которого мы оба стреляли?

Рассуждение Кхандикьи сделано как расчёт: он не отрицает довода советников, а продолжает счёт — та победа бесконечна, эта весьма кратковременна. Он не милосердствует — он считает выгоду. А у Кешидхваджи после безупречной жертвы сердце не на месте: вспомнилось самое неудобное — он не заплатил наставнику, и наставником оказался враг.

Он дважды встаёт с оружием и дважды опускает лук. Советники говорят дельно: проси царство. Он же смеётся и объясняет им без обиды: вы советники в добывании выгоды, а в высшей цели не сведущи. И просит того, чего у победителя больше: изложи деяние, которого довольно, чтобы утишить мучения. Земли не взял — взял знание.

Отказ от царства объяснён дважды: выпрашивать кшатрию не по чину — отнять в бою можно, выклянчить нет; и тоньше — это неведение, оставленное не в свой черёд, служит к узам. А Кешидхваджа признаётся первым: «я творю жертвы, чтобы переплыть смерть неведением» — учёнейший сам называет свой путь неведением.

Тело описано как мазанка: глиняный дом обмазывают глиняным раствором, — кормишь прах прахом, чем тут гордиться? А душа отделена от свойств опытом с горшком: вода не касается огня, между ними посуда, — а клокочет вода. Путь же описан дорожно: пыль впечатлений и усталость обольщения, которые смываются горячею водою знания.

Определение йоги трезво: ум — причина и уз, и освобождения; йога не случается, её делают. А образ дан вещественный — магнит и железо: созерцающий не притягивает, его тянут. И о неудаче сказано без утешительной лжи: труд не пропадает, только срок иной.

Порядок выстроен снизу вверх: сперва дыхание, потом чувства. А потом задан правильный вопрос: на что уму опереться? — и ответ дан без обмана: высшее созерцать невозможно, потому велено начинать с грубого: к безобразному идут через облик.

Сила названа лестницей: в неодушевлённых её весьма мало, в растениях больше, в птицах, зверях, людях — различие не в породе, а в степени; мешает не отсутствие силы, а сокрытие. И опору велено брать чистую: боги рождены деянием, а опереться можно на то, что само ни на что не опирается.

Ученье же идёт на убыль: дано всё — лицо, руки, оружие, венец, — потом отнимают оружие, потом уборы, потом остаётся один член, потом тот, чьи это члены. А проверка житейская: идёшь, делаешь дело — а сознание не отходит.

Знание названо орудием, которое потом откладывают, а различие — несуществующим. И Кхандикья делает самую честную оговорку в книге: «я сказал „моё“ — это не-сущее; но иначе сказать невозможно даже знающим». Судьбы же разошлись по их складу: один ушёл в лес, другой остался править — без умысла на плод.

Учитель сам предлагает спрашивать ещё, а Майтрея отвечает не восторгом, а отчётом: сомнения рассечены, чистота ума сотворена. И главное, что он вынес, уместилось в одну строку: весь этот мир не отличается от Вишну. А на просьбу простить за утомление отвечено лучшим, что можно сказать ученику: у добрых нет различия между сыном и учеником.

Действие имени описано дважды: невольно сказанное гонит грехи, как лев зверей; а сказанное с преданностью — как огонь для руд: сор уходит, металл остаётся. И мера дана одна: всё мировое яйцо для него — как пылинка для Меру.

Плата за слушание сосчитана в привычных единицах — как за ашвамедху, как за пост в Праяге, как за год агнихотры. А про предков сказано трогательнее всего: они смотрят, как чужих родичей вознесли, и гадают: родится ли и у нас такой? Счастливым назван весь род, у которого он нашёлся. В конце же обещано и вовсе домашнее: уходят дурные сны, приходят сыновья и достаток.

Родословие книги перечислено поимённо и оно удивительное: от Брахмы к мудрецам — и вдруг к реке, от реки к змиям, а Ведаширас достаёт это в патале. Знание побывало под землёй и в воде. И последнее звено обращено вперёд: «ты скажешь это Шинике в конце Кали» — услышал, значит, теперь ты звено.

Про рай сказано сильнее всего в книге: он помеха; а тому, у кого ум водворён, и Брахмов мир мал. О мерилах же сказано честно: они не способны привести к достоверности тех, кто на них полагается. Последние поклоны отданы и устроению стихий, и тому, кто подводит человеку звук и прочее: кланяются и тому, чем мы видим и слышим. А кончается пурана просьбой не за себя: да дарует он всем людям совершенство, свободное от рождения и старости.