莲花往世书

Юдхиштхира спрашивает, какова участь умерших в Праяге и каков плод у живущих там, и Маркандея начинает описание. Названы границы поля Праджапати — от Праяги и Пратиштханы до озера Васуки — и расставлена стража: Джахнави стерегут на шестьдесят тысяч луков, Ямуну хранит семиконный Савитар, саму Праягу — Индра, округу — Хари, баньян — Махешвара. Тут же поставлена и граница обещанию: умерший беззаконно к высшей ступени не идёт, а от одной памяти о Праяге сгорает лишь малый грех. Полное очищение названо для того, кто говорит правду, победил гнев, утвердился в невреждении и следует дхарме. Достаточным признано и меньшее — увидеть тиртху, назвать её имя, коснуться её глины.

Продолжение махатмьи Праяги. Для страждущих и нищих нет иного неистощимого места; оставивший там жизнь восходит на солнцеблещущей колеснице и остаётся на небесах ровно до тех пор, пока не вспомнит прежнего рождения — а вспомнив, падает и рождается в богатом роду, откуда память о тиртхе снова уводит его туда же. Дальше — строгий запрет: брать в тиртхе дары, будь то золото, жемчуг или зерно, нельзя даже ради предков и почитания богов, иначе тиртха бесплодна, пока принятое не изжито. И, наоборот, похвала дару коровы: дойная бурая корова с золочёными рогами, отданная по уставу праведному знатоку Веды при слиянии рек, даёт столько тысяч лет на небесах, сколько на ней волосков; одна такая корова названа лучше ста тысяч и переправляет через беду весь дом дарителя.

Юдхиштхира спрашивает об уставе паломничества, и Маркандея начинает с запретов: приехавший на быке попадает в ад «во гневе коров», а тот, кто едет на повозке из тщеславия или ослепления, лишается плода — идти надо своими ногами. Дальше описаны тиртхи Праяги и её округи: неопалимый корень баньяна, который не сгорает, когда двенадцать адитьев сжигают весь мир и Вишну спит над единым океаном; наги Камбала и Ашватара на южном берегу Ямуны; Пратиштхана с океанским колодцем, Хамсапрапатана, отмель Урваши, Коти-тиртха, Дашашвамедхака. Названы и их плоды — от ста тысяч коров и десяти тысяч селений до знания Брахмана, причём после каждой мирской награды повторяется, что вкусивший её снова вспоминает тиртху. Завершает главу похвала Ганге: она зовётся Трёхпутной, потому что переправляет смертных на земле, нагов внизу и богов на небе, и повсюду легко достижима, но труднодостижима в трёх местах — у Врат Ганги, в Праяге и при слиянии с океаном.

Продолжение махатмьи Праяги: тиртха Манаса на северном берегу Ганги, обещание небес утонувшему в Ганге — «ненамеренно ли, намеренно ли», — и месяц магха, когда к слиянию сходятся шестьдесят с лишним тысяч тиртх, так что три дня омовения дают плод ста тысяч дарёных коров. Дальше перечислены суровые обеты, известные древности: пятиогние, вхождение в воду, повисание головою вниз над огнём, отдача рассечённого тела птицам, — причём условием поставлена телесная целость: увечный и больной к ним не допускаются. Обычаи эти позднейшие законодатели по большей части запретили; здесь они переданы как есть, без сглаживания и без одобрения. Завершается глава тиртхой Ринапрамочана к югу от Праяги, где одна проведённая ночь снимает с человека все долги.

Юдхиштхира спрашивает о плоде отказа от пищи в Праяге и получает ответ, что округа её — пять йоджан и у вошедшего ашвамедха на каждом шагу. Тогда он ловит рассказчика на несоразмерности: почему малое даяние здесь весит больше многих жертв? Дальше он спрашивает о тех, кому обычно отказывают, — о торговце, не различающем должного и недолжного, и об убивших доверившихся; и вместо приговора им назначен срок: месяц или три месяца жизни в Праяге, омовение трижды в день, пища подаянием. Условием входа названа не праведность, а вера: «неверующие не достигают того места». Завершает главу похвала Ямуне, дочери Солнца, с перечнем тиртх на обоих её берегах — Агни-тиртха, Харавара, Вираджа — и точной оговоркой: Ганга и Ямуна равноплодны, и только по превосходству Ганга почитается повсюду.

Единственная глава, где Юдхиштхира прямо возражает рассказчику: тиртх сотни тысяч, все они благи, на земле славна Наймиша, в поднебесье Пушкара, выделяется и Курукшетра — почему же восхваляется одна Праяга, и почему за малое усилие обещана высшая участь? Он называет это «сказанным без основания и невероятным». Ответ не доказывает обещанного, а переносит разговор: невероятного не говорят неверующему, даже если оно очевидно, — вера не следствие довода, а условие, при котором довод слышен. Затем дан и сам довод: Брахман виден во всех существах, хотя как отдельного, о чём можно сказать «вот это», его нет, — и так же во всех мирах почитается Праяга. Завершается глава перечнем того, чья хула закрывает восхождение (корова, огонь, брахман, шастра, золото, вода, женщины, мать и отец), и приговором тому, кто раздаёт дары из краденого.

Ответ на возражение предыдущей главы. Наймиша, Пушкара, Курукшетра, Гая, устье Синдху, слияние Ганги с океаном — все они, и десять тысяч тиртх, и тридцать кроров других, «всегда пребывают в Праяге», так что прочие места не стоят её шестнадцатой доли: сравнивается не святыня со святыней, а часть с целым. Ваю назвал три с половиной крора тиртх на небе, на земле и в поднебесье, и всё это сочтено за Джахнави. Праяга названа средоточием их и алтарём Праджапати; вся страна вдоль берега Ганги должно знать как поле сиддхов. Глава кончается указанием шептать это на ухо сыну, другу или ученику, единственным требованием к идущему — «не будь криводушным» — и прямым сопоставлением: знание и йога берутся многим трудом, а мир небес даётся одной памятью о Праяге.

Заключение махатмьи Праяги. Брахма творит, Вишну хранит, Рудра вбирает мир в конце кальпы, — и тут же назван тот, о ком сказано одними отрицаниями: не даёт, не постигает, никогда не гибнет; «кто видит его, тот и видит». Все трое обитают в Праяге: Брахма — к северу от Пратиштханы, Махешвара — став баньяном; вместе с богами, гандхарвами, сиддхами и риши они стерегут это место от преданных греховным делам. Названа и обратная сторона прежних обещаний: там, где заслуга даётся за шаг, самый малый грех низвергает в ад. Семь материков, океаны и горы держатся тремя божествами до самого потопа существ. Кончается глава не подвигом и не смертью в тиртхе, а словами, отправляющими слушателя жить: «правь своим царством и будь вместе с братьями».

Конец рассказа Маркандеи. Пандавы чтут брахманов, приходит Васудева, и Юдхиштхира снова помазывается на царство — уже без скорби; сам Маркандея, сказав «благо тебе», в то же мгновение уходит в свою обитель. Дальше названо, кто вкушает плод тиртхи: отвративший себя от принятия даров и от самости, негневливый, правдивый, «меряющий собою существ». И здесь же открыта причина всей махатмьи: обряды изречены риши и богами, но «бедняку недостижимы жертвы» — жертва требует утвари, припасов и достатка, а хождение к тиртхам возможно и для бедных, и потому оно названо выше жертв. Последнее слово обращено не к подвигу: «будь покоен, владей беструдным царством».

Мудрецы спрашивают, каким одним делом обретается весь плод служения всем тиртхам, — и ответ отменяет пройденный путь, не отрицая его. Названа преданность Хари умом, речью и словом: обход изваяния даёт плод омовения во всех тиртхах, имя — плод всех мантр, а вдохнувший запах туласи из подношения не увидит лица Ямы. Здесь же сказано, что пулкаса, собакоядец и люди из племён млеччхов достойны почитания, если служат одним стопам Хари, и что «кем принято имя Кришны, те делают тиртхою всю землю»: святыня перестаёт быть точкой на карте и начинает носиться с собой. Имя названо великим перуном для горы греха, и Нараяна «утвердил в собственном имени силу, превосходящую Его самого». Заканчивается глава горьким упрёком: над умершим сыном рыдают в голос, а при имени Кришны глаза сухи, — и обретший лестницу освобождения падает с неё от одного небрежения.

Мудрецы спрашивают о пути дела, которым бывает умилостивлен Хари, — и вместо новых обещаний начинается устав, некогда изложенный Вьясой вслед за Ману. Описан ученик: упанаяна на восьмом году, посох, опояска из мунджи, священный шнур и три способа его носить, утренняя и вечерняя сандхья, оставить которую из страха или корысти значит стать падшим. Божеств велено чтить цветами, листьями, ячменём и водою — тем, что есть у любого бедняка. Дальше идёт круг наставников, куда входят и женщины — мать, обе бабки, тётки, кормилица, — и правила приветствия: касание стоп перекрещенными руками, разные вопросы к разным сословиям. Отдельно назван предел сыновней преданности: без дозволения родителей нельзя браться за иную дхарму, «исключая дающее освобождение». Порядок сословий защищён, но дорогу велено уступать женщине, слепому, больному и согбенному под ношей, а почёта достоин и шудра, доживший до девяноста. Кончается глава уставом подаяния: просить сначала у той, что не унизит, не кормиться из одного дома и, увидев пищу, радоваться ей, а не хулить.

Подробный устав ачаманы и телесной чистоты. Перечислено, после чего нужно снова отпить воды: после еды, сна, лжи, кашля, слёз, дороги, перехода через перекрёсток или место сожжения, — всё, что разрывает сосредоточенность. Названо, какою водой нельзя: солёной, из промоины, взмученной, с пеной, с посторонним запахом; и как нельзя — в обуви, лёжа, смеясь, озираясь. Ладонь описана как карта тиртх: у основания большого пальца Брахмова, между большим и указательным — предков, на кончиках — божественная; ею и совершается всё. Отдельно сказано, что капли, падающие на стопы того, кто помогает омыться другим, «равны земной пыли» и неприкасаемости не создают, и что при дожде, ночью или на опасной дороге бывают послабления. Завершает главу длинный запрет: где нельзя справлять нужду — в воде, на поле, в стойле, на молодой траве, на муравейнике, в ветхом храме — и лицом к кому и к чему это недопустимо.

Продолжение дхармы ученика. Сначала — как жить при наставнике: сидеть ниже него, не наступать на его тень, не произносить его имени даже заочно, закрывать уши там, где его хулят, и учиться, «покуда наставник расположен». Затем сказано неожиданное: об оставлении наставника помышлять нельзя, но от наставника возгордившегося, не различающего должного и ступившего на ложный путь, уйти велел сам Ману. Очерчен круг тех, кому оказывают такое же почтение, — сыновья и жёны наставника, тётки, свекровь, старшие сёстры, — с оговоркой, что мать весомее их всех. Об учительстве сказано прямо: если за год наставник не преподал знания, дурное дело ученика он уносит на себя. Дальше — величие Гаятри, которая на весах перевешивает четыре Веды, три вьяхрити и сроки изучения; длинный перечень дней и обстоятельств, когда учение прекращают, — среди них деревня с покойником, чей-то плач, смерть соученика. Заканчивается глава предостережением: остановившийся на одном чтении Веды, не исследовав её смысла, «вязнет, как корова в грязи».

Ученичество кончается: изучив Веду и постигнув её смысл, дваждырождённый совершает завершающее омовение и становится снатакой. Описано его снаряжение — посох, двойной шнур, кувшин, зонт, белые одежды — и то, чего он не надевает: ветхого при достатке, кричащего, ношенного другим. Дальше о браке и о правилах домохозяина: запретные дни, свадебный огонь, дружба с равными и высшими, содержание жены; и правило, устроенное против обеих привычек сразу, — «не разглашай своей дхармы и не скрывай своего греха». Домохозяином, сказано, делает не дом, а привычка делиться. Даны определения: терпение есть снесение обид, рождённых чужим гневом; сострадание — жалость к своим страданиям и сердечность к чужим; правда — «неотступность от того, что есть». И объяснено, почему тело следует беречь: оно вместилище дхармы, и без него высший Вишну не познаётся.

Самый длинный свод правил поведения в этой кханде. Начинается он с запрета вредить, лгать и брать чужое — вплоть до травы, глины и воды, — и с редкой оговорки в защиту дающего: «проситель отнимает у того самую жизнь». Обет, надетый поверх скрытого греха, назван уходящим к ракшасам. Дальше перечислено, отчего род приходит к безродности, где не следует жить, и одиннадцать «смешений», которых избегают. Среди правил о чистоте стоят и правила о людях: не выдавать чужую корову, забредшую на поле, не жить с доносчиком, не задевать никого в больное место, не делать другим того, что неприятно себе. Убийце брахмана и вору искупление известно, ложному обвинителю — нет, ибо слёзы оговорённого губят чужих детей и скот. Множество мелких запретов объединено одной оговоркой — «без причины и бесплодно»: наказана рассеянность, а не действие. Отдельно сказано, что нельзя ни презирать себя, ни подавлять, и нельзя покидать спутника ни в жилье, ни в еде.

Свод правил о еде. Сначала — длинный перечень тех, чью пищу не принимают: он начинается с занятий и сословий, а продолжается состояниями — не едят пищи устрашённого, плачущего, выбраненной, надрезанной, поданной с гневом или презрением. Основание названо прямо: «всё дурное дело человека пребывает в его пище; кто чью пищу ест, тот ест его скверну», — и потому запретна даже пища наставника, если она не освящена. Дальше перечислены запретные овощи, плоды и молоко, испорченная и обнюханная еда, и длинный список птиц и зверей, который завершается общим правилом: не есть никаких живых существ — ни лесных, ни водяных, ни сухопутных. Тут же, однако, названы съедобные пятипалые и рыбы, а отвергший мясо на шраддхе осуждён на ад: два правила стоят рядом, и составитель не выбирает между ними. Хмельное для дваждырождённых объявлено не только непитьевым, но и недаримым, неприкасаемым и таким, что не должно быть даже видимо.

Свод правил о даянии. Даяние определено как передача достояния достойному с верою и разделено на четыре вида: постоянное, случайное, желанное и беспорочное. Собственность здесь понята необычно: «то богатство я и считаю его богатством» — то есть отданное; остальное стережёт кто-то другой. Тут же поставлен предел щедрости: давать следует сверх прокорма и одежды семьи. Выстроена иерархия даров — земля, равная ей пища и выше обеих знание, — но довольно и клочка «с коровью шкуру». Перечислены дни и сроки, когда дар становится неистощимым, и соответствия дара и плода: светильник даёт зрение, безопасность — власть, вода — насыщение. Основание всей главы высказано в середине: почтить божество значит почтить человека, ибо божества «пребывают в облике дваждырождённых». В конце — жёсткое: скупец, не накормивший умирающих в голод, а потом начавший раздавать, назван грешником хуже прежнего; и «не пришедший к довольству страшит существа так же, как вор».

Третий уклад жизни. Срок ухода назначен не годами, а признаком: «увидев ребёнка своего ребёнка» — место в роду занято, обязанность исполнена. Уйти дозволено с женою и с домашним огнём или оставив жену на сыновей. В лесу он живёт тем, что выросло само: взращённого плугом не ест, даже если оно брошено, а деревенских плодов не берёт, даже страждущий; ходит вместе со зверями и с ними же живёт. «Какова его пища, тем и пусть чтит богов» — приношение сравнялось с обедом. Дальше — сроки еды и способы подвига: четвёртый и восьмой срок, чандраяна, пять огней в жару, открытое небо в дожди, мокрая одежда зимою. Завершается всё тем, что огни вбираются в себя самого: служение переносится внутрь, и человек остаётся без огня и без крова. Перечисленные в конце способы окончить жизнь — великий уход, отказ от пищи, вхождение в огонь — известны древности и позднее большею частью отменены; здесь они переданы как есть, без сглаживания и без одобрения.

Четвёртый и последний уклад. Условие поставлено так, что подделать его нельзя: отрешения желать следует, «когда в уме созрело бесстрастие ко всем вещам», а ушедший до срока становится падшим. Названы три вида отрешённых — в знании, в Веде и в деле, — и высшим объявлен первый: у него нет ни обязательного дела, ни внешнего знака. Дальше описан образ жизни: одна одежда или повязка, тройной посох, ночлег на краю деревни, у корня дерева или в храме; жить подаянием, но никогда не кормиться из одного дома. Своё время он ждёт, «как подёнщик ждёт расчёта», не радуясь ни смерти, ни жизни; ставит стопу, очистив место взглядом, и цедит воду сквозь ткань — отказ от мира оборачивается предельной внимательностью к нему. Единственная уступка бездомности — «кроме времени дождей»; и сказано, что достичь цели можно, живя хотя бы у сыновей, если ум уже ушёл.

Продолжение дхармы отрешённого. Правила о подаянии составлены так, чтобы просящий никого не обременял: обойти семь домов, не более; сказать одно слово и умолкнуть; стоять у дверей ровно столько, сколько доят корову; получив отказ, второй раз не приходить. Названы четыре сосуда подвижника и часы созерцания — начало ночи, полночь, конец ночи и обе сандхьи. Само созерцание описано как движение вглубь и затем ещё дальше: признать душу отдельной от всего, а потом созерцать то, что выше её. Дальше идут покаяния за нарушения — и среди них важнейшее суждение: «то, что именуется добром, — это дыхания жизни, ходящие вовне», а потому обокравший отнимает у человека не вещь, а часть жизни, и воровство запрещено даже в крайней беде. Кончается глава тем, что снимает различие имён: высший свет Брахмана, внутренняя душа, Нараяна и Махадева названы одним, а считающие свою душу отличной от Владыки «не видят того бога, и труд их напрасен».