Нарада-пурана

Уттара-бхага открывается вопросом о топливе: грех разделён не на тяжёлый и лёгкий, а на сухой и сырой — сухое то, о чём согрешивший не знал, сырое сделанное ведая; и огонь для обоих назван один — экадаши. Число одиннадцать разъяснено не как счёт дней, а как счёт чувств: пять познающих, пять деятельных и ум, — титхи назначена в ответ на одиннадцать входов, которыми грех входит. Очищение сравнивается неожиданно и неласково: человек избавляется от грехов, «как игрок — от богатства». Перечень отвергнутых святынь длинен и почтенен — Ганга, Гая, Каши, Пушкара, Рева, Ямуна, Чандрабхага, — и ни одна из них не хулится: сказано лишь, что день святее места, ибо тиртху надо искать, а день приходит сам. Дважды оговорено, что намерение не решает дела: пост засчитан и совершённому «по притворству», и тому, кто держит его «безнамеренно или намеренно». Спасение растянуто на три родовые стороны — отцовскую, материнскую и жены — по десять человек в каждой, и себя постящийся называет последним; а плод описан телесно: четыре руки, венок, жёлтые одежды и Гаруда под ногами.

После главы, обещавшей за экадаши небо и освобождение, разговор сразу сворачивает к тому, с какой минуты этот день считать: обещание без точной меры времени ничего не стоит. Титхи разделена надвое, и половины отданы разным получателям — конец богам, начало предкам; спор «конец или начало» решён не выбором, а раздачей. Правило счёта дано непривычное: которая титхи стоит в час восхода солнца, хотя бы малая, та и считается, а обильная без восхода объявлена «пронзённой прежнею». Меру времени свод отдаёт не преданию, а наблюдению — «мера титхи есть творящий ночь и творящий день», — и разумному велено ежедневно выверять её у исчислителя. Порча дня описана через порчу вещества: капля хмельного в воде Ганги, пёс, коснувшийся панчагавьи; мера порчи ничтожна — «пронзение в одну палу», — но малое количество не делает её малой. Испорченная титхи не уничтожена, а отдана: её «некогда дал данавам Венец ядавов», и в том же ряду перечислено, что ещё достаётся асурам — дар не вовремя, дар в гневе, дар с попрёком, дар без воды. Спорящие брахманы упомянуты как обычное положение дел, и для такого случая дано простое безопасное правило. Закрывается глава сравнением без всякого благочестия: мудрые бросают испорченный день так же, как молодые жёны бросают состарившегося мужа.

Здесь начинается сказание о Рукмангаде, которым закрывается вся книга. Царь велит бить в барабан на слоне и объявляет указ, очерченный возрастом — старше восьми и моложе восьмидесяти пяти: кто вкусит в день Хари, тот наказуем и изгоняем; отец, сын, жена и друг названы поимённо и приравнены к разбойнику, а услышавшему обещано пользоваться царством. Следствие вышло не то, которого ждали: опустела не только преисподняя, но и небо — раз все идут прямо к Хари, некому стало занимать миры богов, и жертвы предкам, хождения по тиртхам и даяния прекратились сами собой. Первым замечает неладное Нарада, и вопрос его точен: не «где грешники», а «почему не делается запись». Яма не обвиняет царя в нечестии — он признаёт его правоту и жалуется на праздность, беря сравнения унизительные и все о непригодности к делу: деревянный олень, брахман без сандхьи, евнух при жене; оправдание же строит по служебному закону — «приставленный, который стоит без дела, поедает хозяйское добро». В собрании Брахмы стоят воплощёнными и годы, и мгновения, и недуги, и брань, и ложь; Яма входит туда «будто со стыдом, как невестка», а доказательством переворота служит чистая табличка писца. Собрание вспоминает мирскую поговорку — «кто творит людям муку, тот вскоре сам мучится», — а поднимает упавшего не Брахма, а Ветер, подхватывая его руками.

Яма излагает Брахме свою жалобу. Открывается она тремя карами не за жестокость, а за нерадение — древесный червь, домашняя мышь, кошка: все три твари живут при доме и кормятся чужим, и наказание подобрано по составу проступка. Свою службу он описывает как разбор дела — судит «как должно рассудив, с муни, по книгам дхармы»; ни грозы, ни произвола в этом описании нет. Возражение его держится не на злобе, а на праве: содеянное одним одним и вкушается, а заслуга, переходящая на родню жены, ломает саму основу воздаяния; точка спора названа с юридической точностью — у жены нет ни семени, ни выношенного чрева, на каком же основании её род идёт в высшую обитель? Свод даёт слово противнику и не подсказывает ответа. Перечень оставленного, впрочем, отвечает сам: люди бросили почитание богов, обряды, обе философии и чтение Вед — и всё же пришли. Отвергнуты разом и все испытанные пути подвижников: жертвы, тиртхи, даяния, обеты без Вишну, смерть в воде и в огне, угасание в йоге, прыжок с утёса. Яма просит не восстановить кары, а вернуть ему занятие, и обосновывает просьбу мироустройством — «ради творения, стояния и гибели»; слуги же Вишну описаны как отряд, отбивающий пленных, и сцена эта нарочно дана глазами тюремщика.

Путь на небо описан как разбитая дорога: он «истёрт до глади» ногами идущих, и мера случившегося дана не числом спасённых, а состоянием тропы. Яма делает при этом наблюдение, невыгодное для него самого: мир Вишну не наполняется, сколько бы в него ни шли, — тюремщик, признавший вместилище противника безмерным, уже проиграл свой спор. Разбирать, кто именно уходит, он не берётся: «стоящие в своём деле и в дурном, чистые и нечистые», — возражать по существу нечем, и потому он просит не суда, а обуздания, складывая к стопам Брахмы жезл и доску. Самое неожиданное место речи — хвала врагу: мать Рукмангады названа блаженной и единственной «родившей витязя», и собственная погибель поставлена ей в заслугу. Мерка сына здесь житейская и жёсткая: кто не палит врагов, как солнце в джьештхе, не вызволяет род отца ни знанием, ни силою, противен дхарме, достатку и желанию, — тот назван недугом, рождённым из утробы, и матереубийцей. По этой мерке царь безупречен, и Яме нечего ему предъявить. Остаётся один довод — небывалость: такого не установлял ни один царь на земле, и в пуранах о стирании доски не слыхано.

Брахма не спорит с Ямой о фактах, а объясняет ему причину. Довод прост: если довольно одного произнесения имени, то целый день, отданный этому имени, тем более довольно, — и жалоба рассыпается сама. Здесь стоит знаменитое сравнение: один поклон Кришне равен омовению по свершении десяти ашвамедх, но свершивший десять ашвамедх возвращается в рождение, а поклонившийся — нет; и вопрос «что ему Курукшетра, что Каши или Вираджа, у кого на кончике языка два слога — Хари». Пример памятования взят нарочно крайний — брахман, преступивший и запрет пищи, и запрет ложа: свод не смягчает ни одного обстоятельства и не оправдывает содеянного, сказано лишь, что памятование в последний час перевешивает скопление греха. Отказывает Яме Брахма прямо: против почитателей Шивы, Солнца и своих собственных он ему помощник, против преданных Хари — нет, и обосновывает это не любовью, а старшинством — «начало всех богов есть сам Пурушоттама». Объяснение построено на служебном примере, продолжающем речь о приставленном: слуга, не знающий, кто у хозяина в милости, губит себя сам, а любимцев господина хватать не смеет даже виноватых. Опасность Брахма называет и для себя — помоги он, и его ждёт низвержение с собственного места.

Замысел рождается не из гнева, а из вежливости: помогать Яме Брахма не может и потому ищет, чем «оказать ему честь». Мохини сотворена из ума, внутри облика, принятого лишь для устрашения, — она с самого начала названа орудием в чужом деле; а первое, что делает творец, увидев своё создание, — закрывает глаза. Дальше идёт старый законнический пласт о домашнем обиходе: кому подавать стопы для умащения, кто кому моет ноги, — с точными мерами возраста и с карой, назначенной обеим сторонам сразу. За ним — подвижническое «созерцание непривлекательного»: тело разбирают по составу, чтобы взгляд перестал собирать его в целое; обращено оно не к женщине, а к собственным глазам, и все слова о неприглядности сказаны о «воплощённых» вообще. Мохини начинает речь с оговорки, которой не делает никто другой в книге: самохвальство ведёт в ад, но «ради дела» она всё же похвалится, — и первым в списке смущённых называет самого творца. Ей же вложено возражение поэтам: лицо человека нельзя равнять с месяцем, ибо у месяца нет ни бровей, ни гнева, ни смеха. Замысел изложен по шагам, как расчёт: конь унесёт царя на Мандару, песня остановит его, клятва правой рукой свяжет прежде, чем прозвучит требование. Требование составлено не как каприз, а как встречный довод из той же книги правил, доведённый до крайности. Выхода из ловушки нет: нарушив пост, царь губит дело жизни, сдержав слово — губит сына; но последняя строка ломает расчёт — если он всё же убьёт сына, то идёт в обитель Падманабхи.

Первое, о чём просит созданная, — имя, и просит она его как дочь у отца. Ответ строится по правилу словопроизводства: имя дано «по свойству», от того, что она делает, а не от того, что она есть. Гора для испытания выбрана та самая, которою пахтали океан, и вся её слава — из чужого предания: мутовка, черепаха под нею, огонь от трения, ушедшее молоко; место испытания заранее названо местом, где уже однажды добывали бессмертие. Время при этом измерено буднично: до вершины Мохини добралась «к третьей мухурте». Гора названа сразу двояко — она и «причина подвига» у подвижников, и место, где возращается любовь небесных дев; свод не разводит их по разным вершинам. Пение описано ремесленно, как знающим дело: струны, переливы, такт, гандхара, — сила его не в чарах, а в мастерстве, и оценка дана строгая: «ни божественным, ни небожественным» такого не было. Последняя строка держится на одном слове: того, кто сжёг Каму взглядом, останавливает не сила и не обет, а стыд перед взглядом жены, — и подробность эта положена без нажима, прямо перед приходом царя.

Передача царства подана не как милость, а как обязанность обоих: отец, не отдавший власти способному сыну, назван грешником наравне с сыном, не принявшим её, и мера тут одна — способность, а не возраст. Царь сам перечисляет тех, кого его указ не пощадил: дитя, старик, беременная, больной, увечный; возражение против такого поста он приводит в чужих словах и говорит, что отверг его, — свод не скрывает цены закона. Различие в способе он всё же удержал: знающих убеждали шастрами, глупцов — наказанием; и посреди рассказа о собственной твёрдости у него вырывается единственный вопрос вместо утверждения: «как бы не связать людей горем». Утехи он различает по роду — охота, горы и реки да, питьё и игра никогда, — и приводит причину, а не запрет. Сын принимает власть словами о долге: «нет у сына иной дхармы, кроме слова отца», — и первое, что объявляет, не свои указы, а имя того, кого должно вспоминать; в его проповеди нет ни угроз, ни кар, только «уговорив и утешив снова и снова». Сказанное им шире поста: путь предков назван вечным, но превзойдённым, и людям предложено «пребывание в Брахмане». Освобождение отец называет не наградой за подвиг, а тем, что приходит через сына и уже есть у него «в доме»; а последняя строка идёт вразрез с его благочестием — он уходит убивать зверей и делать это «по своей воле».

Сандхьявали отговаривает мужа от охоты, и возражение её выстроено как разбор дела: перечислены шесть степеней участия в убийстве — от того, кто одобрил, до того, кто разделал тушу, — так что виновным оказывается и едок. Сравнение для стареющего отца, тянущегося к утехам, взято резкое: «как удар когтя в сердце»; охота при этом отвергнута не как царское дело, а как неподобающее тому, кто уже отдал царство. Царь не спорит, а меняет назначение поездки: не охота, а объезд, «очищение от терний», — и приводит встречный довод из тех же книг: не хранящий подданных царь «и с дхармою идёт вниз». Конь уносит его за сто восемь йоджан, свита отстаёт, и он попадает в обитель Вамадевы — сад из плодовых и пахучих деревьев, где кормятся птицы. Подвижник хвалит его и говорит слова, поставленные в обе стороны: шва-пача, преданный Вишну, выше брахмана, а брахман без преданности ниже шва-пача; мера взята одна и не наследуется. Царь же отвечает, что не равен и пыли ног брахмана, ибо без довольства брахманов не бывает и самой преданности. Дар ему предложен, но он просит не дара, а разрешения давнего недоумения: за что ему такая жена — та, что не стареет, из-под чьей ноги открываются клады, что стряпает без огня и малой стряпнёй насыщает кроры, и что «и спящею не творится пренебрежения словом». Себя он всякий раз меряет сыном и оказывается меньше: он владыка одного двипа, сын — семи; но сын, обойдя за сутки землю, возвращается ночью умастить отцу ноги и стоит в доспехе у дверей, будя задремавшую стражу.

Ответ на вопрос о счастье оказывается родословной наоборот: нынешний победитель Ямы был работником по найму, кормившимся у чужих, при дурной жене. Поворот в той жизни начался «по общению с брахманом» и кончился тем, что в храме Варахи у Вишранти-тиртхи он услышал рассказ из пураны — ни подвига, ни видения, только пересказанная в храме книга. Обет, который он тогда принял, — об «непустом ложе», о том, чтобы супруги не разлучались; из него, по этому объяснению, и выросло всё, о чём он спрашивал. Дозволение уехать подкреплено ведийским речением: сын, ушедший к Ганге против отцовского слова, не станет чист, — подвижник отпускает царя, опираясь на послушание сына, а не на собственные его заслуги. Путь к Мандаре пройден вскользь: Швета, Гандхамадана, Меру, северные Куру упомянуты как вехи, а гора описана как поле влечения — плоды сравнены с телом юных жён, и на ней уже предаются утехам. Первым песню слышит не царь, а лес: звук захватывает сонм деревьев и птиц, и человека несёт вместе с ними. Слово, которым описано его приближение, выбрано унизительное — он не подходит, а подползает; и его оглядывают косым взором. Мохини откладывает вину, едва он пал, и «сочла дело достигнутым песнею»: сработала не красота, а ремесло. Речь её начинается с укора — он бы поднял землю как соломинку, а лежит от одного взгляда, — и кончается просьбой о даре, который надо пообещать прежде, чем узнаешь, о чём просят.

Царь предлагает всё разом, и главное в его предложении — что он не спрашивает цены. Земля описана им как женское тело: горы — стан, океан — одежда, солнце и луна — очи, тучи — груди, деревья — волоски, патала — сокровенное; подарок звучит как любовное сравнение, и за ним не видно, что он уже согласился на неизвестное. Мохини отказывается от земли, и отказ — самый опасный ход в её речи: она берёт не вещь, а право назвать своё требование потом, и весь уговор умещается в словах «что укажу я в срок». Клятва скреплена не именем бога, а собственной заслугой: если он нарушит слово, всё доброе, содеянное им от рождения, переходит к ней. Сама она признаёт, что верить ему можно и без того — он славен правдою, — но требует руки, потому что «этот обычай заведён у людей». Царь называет себя полностью: отца, род, сына, — и рассказывает, как сюда попал; в этой открытости и состоит его беззащитность. Мохини же не лжёт о себе: она прямо говорит, что рождена от Брахмы и пришла ради него, — ложь состоит не в словах, а в умолчании о цели. Пению отведено место обряда: она называет его даянием, ставит выше всех прочих даяний, и Шива, довольный, «тотчас отплачивает» — её ремесло оказалось её жертвой, а царь платой за неё. Лежащего она подымает «как знамя Индры».

Первое требование Мохини — обряд: пусть будет по домашнему уставу, как положено. Довод её взят из законнических книг и звучит заботой о будущем ребёнке, которого она не ждёт; перечисленные при этом «три чандальих утробы» — старая сословная норма, приведённая как ходовой довод в споре, свидетельство о прежнем праве, а не учение свода. Царь берёт её в жёны прямо на горе и говорит, что обретение неба не порадовало бы его так, как обретение её. Страх перед соперницами она называет прежде всего прочего — раны от косых взглядов, — и желает, чтобы ни одной женщине на земле не пришлось терпеть это до смерти. Отказ жить на горе обоснован не её волей, а его привязанностью: без Сандхьявали и сына он будет несчастен, а от его горя будет горе ей, — уступка повёрнута как забота. Правило, на которое она при этом ссылается, суровое и старое: жена живёт там, где муж, хотя бы и в бедности, а ушедшая в отчий дом «погружается во тьму». Царь обещает ей первенство над всеми жёнами и зовёт в город. Последняя строка сказана рассказчиком поверх голов обоих: она отправилась «к своей погибели», — и звон её ножных браслетов слышен уже с этим знанием.

На спуске с Мандары конь копытом раздавливает домашнюю ящерицу, и царь, только что предлагавший в дар землю, отодвигает её мягким древесным листом, чтобы не повредить ещё больше, и просит воды; посреди сцены свод вставляет лекарское правило — при всех ушибах предписано обливание водою. Очнувшись, ящерица начинает не с жалобы, а со слов «узнай моё деяние»: она была женою брахмана в Шакале, нелюбимой, и, спросив совета у женщин, которых мужья оставили, взяла у богатой подвижницы приворотный порошок. Приворот сработал буквально — муж стал говорить «раб я твой», — но говорил это умирающий, гниющий заживо человек; о себе она замечает коротко: «раздумья мною не сотворено». Кара описана без соразмерности — пятнадцать юг в медной жаровне, потом десять тысяч лет ящерицей, — и это старый пласт устрашения, записанный как есть; её же голосом приведено и суровое установление древнего домашнего права о муже-божестве. Мохини возражает законом воздаяния: каждый вкушает своё, а доброе, отданное дурному, лишь прибавляет яда, как молоко с сахаром, поднесённое змее. Царь не опровергает довода, а различает: грешен тот, кто ищет своего и мучает других, — но прибегший уже не тот, кем был. Дальше он говорит о природе вещей: солнце, дождь, земля, сандал существуют для другого; Харишчандра просил неба для всего города, «и грех содеявшего», Дадхичи отдал кости, Шиби — своё мясо, Джимутавахана — жизнь за змея; туча льёт равно на чистое и нечистое, месяц светит и чандале. Заслугу целого обета он отдаёт словами «дано, дано» — и о том, что теперь её у него нет, не сказано ничего.

Мохини сама торопит царя к сыну, взяв довод из его же тоски: та, что послана погубить обоих, ускоряет встречу. О возвращении государя сын узнаёт от лазутчиков — порядок в стране показан раньше, чем начнутся о нём вопросы. Дхармангада идёт навстречу пешком целый крошу, хотя вокруг тысяча царей на конях, и все идут за ним; отец не спускается с коня, пока сын не падает наземь, а тогда подымает его и обнюхивает в темя — старинный отцовский жест, поставленный раньше первого вопроса. Расспрос ведётся о вещах, которые видно глазом: наполняется ли казна законно добытым, осматриваются ли весы и меры на рынке, не теснят ли податями семейный дом, выпасают ли коров, не разбираются ли тяжбы у брахманов наравне с прочими, здоровы ли слоны и кони, всех ли мачех сын видит без различия. Есть среди вопросов и заданный на сословном языке своего времени — о коровах в жилищах чандалов; он передан как есть. Отдельно и резко осуждён сон: корень не-дхармы, возращающий грех, рождающий нищету, губящий благо. Сын в ответ ставит под власть отца не только тело и жизнь, но и собственную дхарму, — и из этого признания вырастет весь дальнейший узел. Отец же отвечает не наставлением, а признанием: он «держим на голове» сыном. В конце сын угадывает почти всё — она не земная женщина, она сотворена, может быть, это чужая майя, — но заканчивает не подозрением, а радостью за отца: «если такая будет моею матерью, кто иной добродетельнее меня?»

Царь рассказывает сыну всё как было, не скрывая и того, что упал без чувств и был поднят ею; не назвал он лишь самой просьбы — «вместе с некою просьбой». Дхармангада кланяется, называя себя слугой, рабом и сыном — родство последним, — подставляет спину, чтобы мачеха взошла на коня, и оправдывает радость отца странным счётом: чем больше у отца жён, тем больше поклонов и заслуги; под этим лежит другое, сказанное прямо: у кого одна мать, у того отец причастен горю. Служить Мохини царь велит не подруге и не рабыне, а сыну; про сердце сына сказано без околичностей — оно не было дурным к ней, и разницу возрастов он назначает себе сам: счёл её десятитысячелетней, а себя трёхлетним. Украшения, которые он ей отдаёт, имеют родословную: серьги из пахтанья океана, поясок Шарвани, добытый за год войны, головное украшение жены Хираньякашипу, брошенное в океан. Дальше идёт наставление, доведённое до предела: жене велено служить и той, кого муж привёл, — мыть ей ноги, есть после неё, спать ниже неё; это записанное старое установление, приведённое в самой резкой форме, а одна подробность выбивается из ряда — блудница сама удерживала жену от такого служения. Беда входит в дом через ужин: муж объелся, и открылся свищ; блудница обобрала его и ушла, а жена заняла денег у родни и трижды в день выбирала ногтем червей из язвы, обвевая павлиньим пером. Обет её страшен и назван прямо — кровь от человека, козла и буйвола Чандике; это старый кровавый пласт почитания, переданный без оговорок. Завершается всё самосожжением вдовы — обычаем, который текст называет подвигом, а жизнь давно упразднила и осудила как убийство.

Сын уговаривает мать не поступиться правом, а сделать больше положенного — накормить соперницу своею рукой; и говорит об этом как о дхарме, которой «не обретается в трёх мирах». Сандхьявали соглашается прямо: «оставив зависть и гордость», — не отрицая, что они у неё есть; и о сыне говорит: «я стоесынняя тобою одним». Определение сына дано без пышности: сын тот, кто радует отца или мать, прочие — сыновья по имени. Единственное чудо главы — посуда, наполнившаяся от одного её взгляда, — совершается ради того, чтобы накормить соперницу. Вопрос Мохини нарочито учтив и оттого обиден: «не узнана ты мною, вспотевшею от труда»; и сын отвечает не на обиду, а по существу — чем эта мать отлична от трёхсот прочих: три года во чреве, молоко, боль родов, ослабевшие суставы, — и тут же клянётся, что различия у него нет. Впервые за всё сказание Мохини колеблется, и колебание выражено языком её ремесла: «в доме грешника уместное» здесь неуместно; останавливает её не подвиг и не чудо, а служение сына отцу. Но дела это не отменяет: она посылает за мужем и упрекает его его же правилом — отец, не отдавший власти способному сыну, грешник. Речь её сложена из присловий: уходит непосещаемая жена, неданное богатство, неохраняемое царство, неповторяемое знание; не спрашивающий не узнает, не идущий не дойдёт. И среди них — острие: жену не обретают «пребывающие в обетах». Царь отвечает не сразу; первое, что о нём сказано, — что он наполнен стыдом и стоит при сыне.

Мохини говорит о старших жёнах точнее, чем сказал бы кто угодно другой: младшая — это клин, который вбивают им в голову; образ выбран плотницкий и жестокий, и произносит его та, кто этим клином и стала. Опасение своё она обосновывает не жалостью, а страхом — слёзы верной жены жгут; и всё же о Сандхьявали говорит без насмешки: нет ей равной в трёх мирах. Сын созывает всех матерей и просит их дозволения, а они отвечают восемью вопросами подряд, и все об одном: кто по своей воле даст себя съесть змее, подожжёт себя, выпьет яд, отсечёт себе голову, поплывёт с камнем на шее, войдёт в пасть барса, вырвет волосы у льва, сядет на лезвие меча? Дозволение поставлено в один разряд с самоубийством, и сказано прямо: «даянием этого нет в сердце», — ещё до того, как начнутся дары. Сын угрожает выпить яд — первая угроза во всём сказании — и говорит, что и родная мать стала бы ему врагом, огорчив отца. Жёны отвечают дрожа и называют правило: старшей вдвое, дозволение спросить, жертвы творить вместе; это старое семейное установление приведено как выход, найденный обиженной стороной. Дальше идёт опись расходов без единого слова о чувстве — кроры, города, колесницы, коровы, масло, зерно, — и среди даров роздан жемчуг, что был у Сандхьявали. Согласие даётся дословно по подсказке: сын говорит, что́ им сказать, и они повторяют это царю, взяв для благословения самое неподходящее сравнение — Раму и Ситу. Последняя строка правды не прячет: сказанное изречено «силою сына».

Наставление отца всё построено на слове «всегда»: бодрость, своевременность, объезды, надзор, даяние; правление описано как непрерывное усилие, без единого упоминания о славе. Среди советов есть жёсткий — «недоверие везде восхваляется у владык земли», — и рядом образ пчелы, берущей сок с цветов: брать, не ломая. Своё положение царь сам называет стыдным: отец при способном сыне, седой и с ветхими зубами, желающий утех, — он не оправдывается, а признаёт, и тут же говорит, что всё равно желает. Сын не спорит: назначает деньги, приставляет прислугу, устраивает отцу утехи и уходит править — и здесь исполняя отцовское слово о том, чтобы отца оставили в покое. Царствование его описано хозяйственно и без чудес: ворота на ночь не запирают, пастухов не нанимают, коровы возвращаются сами; нет дерева без плодов, нет поля без ячменя, нет сторожа при богатстве. Одно слово повторено четырежды — «хорошо вскормлены»: младенцы, жёны, люди и бык дхармы; дхарма поставлена наравне с телом, и её тоже надо кормить. Встык к этому — царь, потерявший счёт дням, месяцам и годам: сын держит время всей земли, отец выпал из времени вовсе. Обольщение показано через повтор «касаясь и касаясь» — как то, к чему прирастают, а не как единый удар. Ставку царь поднимает сам, без всякой просьбы: что попросит — дам, потом всё богатство, потом и жизнь. И на последней ступени ставит предел: «кроме сына, нет для неё недаваемого», — единственное исключение, произнесённое по своей воле, и есть то самое, чего у него потребуют.

Счёт лет назван прямо: восемь прошло, идёт девятый, — и отсюда видно, сколько длится то, что прежде описано как один непрерывный день: всё это время царь не выходил, а сын воевал. Пленных видьядхаров сын приводит с жёнами, и о жёнах сказано, что они со слезами на глазах: победа не украшена. Пять самоцветов, дающих золото, одежды, амриту, чертоги и хождение по небу, он не берёт себе и не кладёт в казну, а просит отдать Мохини — потому что они возвращают молодость. Отчёт о девяти годах войны построен так, что заслуга остаётся у того, кто эти годы не выходил из покоев: «твоим блеском», «слуга двух стоп твоих». Требование, предъявленное Варуне, дословно то же, с чего началась беда: «да пребудешь во власти моего отца», — сын воюет за то, чем отец давно перестал распоряжаться. Варуна оставлен жив по просьбе своих жён: второй раз в этой главе женское слово останавливает убийство. Объясняя, почему он не считает победы своими, сын приводит три сравнения подряд — серп, парус и кукла: жнёт не серп, ладью движет не ткань, кукла ходит не сама. И тут же — жёсткое правило: сын, который считает добытое своим и отказывает в нём брахманам, идёт в ад; осуждена не скупость, а сама мысль «мною добыто». Вся добыча девяти лет отдана в распоряжение той, кого он зовёт лучшей из матерей.